Книга «Собственница усадьбы Карантар», автор — Надежда Соколова.
Глава 1
Пришла весна. Снег таял быстро, как и не бывало этих сугробов, что заваливали крыльцо в январе. Ещё вчера утренний морозец сковывал лужи тонким стеклом, а сегодня от него не осталось и следа. Днём капало с крыш — мерно, настойчиво, словно кто-то отбивал ритм на медных струнах. По дорожкам бежали ручьи, мутные, с крошевом прошлогодней листвы и песчинками, и воздух был наполнен той особенной свежестью, когда хочется распахнуть все окна и дышать, дышать, пока в груди не защекочет от сырости и землистого запаха прелой травы.
Я сидела в кабинете у раскрытого окна и смотрела, как с веток старого дуба падают последние комья снега. Они ударялись о землю с мягким, влажным стуком, оставляя в проталинах тёмные пятна. Дуб был моим ровесником — его посадил дед в год моего рождения, и теперь он стоял, чёрный от влаги, но уже набухающий почками на самых кончиках ветвей. Дирк принёс письмо — магический вестник, знакомый синий огонёк, — и положил на край стола, рядом с утренней чашкой. Пламя вестника потрескивало с лёгким гудением, как шмель в стеклянной банке, и постепенно гасло, оставляя на полированной поверхности пергамент.
— От лорда Эверетта, тётя Ариадна, — сказал племянник тем ровным голосом, каким докладывают о погоде или о приезде гостей. Но я заметила, как он чуть задержался у стола, будто ожидая моей реакции.
Я развернула пергамент. Почерк ровный, без излишних завитушек, но тёплый, как сам весенний день. Дамиан всегда писал так — без вычурности, но с той тщательностью, какая бывает у людей, привыкших взвешивать каждое слово. Я провела пальцами по буквам — чернила чуть впитались в рыхлую поверхность, и на ощупь пергамент казался ещё не совсем сухим.
«Ариадна,
Снег в столице почти сошёл. Я хочу, чтобы вы приехали. Не на день, не на два — поживите в моём доме столько, сколько захотите. Посмотрим, как мы ладим не в гостях, а когда всё серьёзно. Приглашение действует всегда, как только будете готовы.
Дамиан».
Я перечитала дважды, потом третий раз — медленно, останавливаясь на каждой фразе. Не в гостях, а когда всё серьёзно. Эти слова почему-то отозвались не в голове, а где-то под рёбрами, тёплым и бережным толчком. В гости ездят на час-другой, пьют чай, говорят о пустяках и уезжают. А он звал меня жить. Просто жить рядом — посмотреть, совпадут ли дни, привычки, молчание за завтраком и то, как мы будем ужинаться в малой гостиной вечерами.
Я отложила письмо. Дирк, заметив мою задумчивость, тихо спросил:
— Поедете?
— Поеду, — ответила я, и собственный голос прозвучал увереннее, чем я ожидала. — Но не сегодня. Дел ещё много.
И это была правда, а не отговорка. Весна врывалась в усадьбу не только капелью, но и хлопотами, от которых к концу дня гудело в висках. Иво уже составлял планы полевых работ — разложил на столе карту угодий, испещрённую пометками, и спорил с приказчиком о сроках сева. Марта проверяла погреба: спускалась с фонарём в каменные недра, нюхала бочки с соленьями, стучала по стенкам, выискивая плесень или отсыревшие мешки с мукой. От неё пахло известкой и сырой землёй, когда она докладывала — всё в порядке, ни одна банка не забродила.
Швейная мастерская работала с утроенной силой: дамы, заждавшиеся обновок, осаждали нас заказами. Я заглянула туда накануне — за столом сидели пять девушек, низко склонившись над шитьём, иглы мелькали так часто, что сливались в серебристую рябь. В воздухе пахло накрахмаленным льном и лёгким дымком от утюгов. Девушки перебирали ленты и кружева, раскладывая по цветам. Я провела пальцами по шёлку, проверяя качество, и велела закладывать на неделю вперёд — при заказе больше трёх вещей давать скидку. Мелочь, но покупательницы любили такие знаки внимания.
Но в этом шуме, в этой привычной суете я чувствовала новую ноту — ожидание. Оно не мешало работать, не отвлекало, а скорее лежало на дне сознания, как монета на дне колодца: не видно, но знаешь, что она там. Я ловила себя на том, что улыбаюсь, застёгивая пуговицы на платье, что дольше обычного задерживаю взгляд на вишнёвых ветках за окном, что голос становится мягче, когда отдаю распоряжения.
Надежда. Не конкретная, не оформленная в пункты и подпункты, а просто — лёгкое, почти детское чувство, что всё будет хорошо. Что можно перестать быть главой рода Карантар хотя бы на несколько дней. Можно просто быть Ариадной — женщиной, которая едет к своему мужчине, потому что он её позвал, и ей этого хочется.
Я ещё несколько дней разбирала отчёты, встречалась с управляющими, проверяла, как идут дела в мастерских. Каждое утро начинала с просмотра накопившихся свитков, и к середине дня пальцы пачкались чернилами, а плечи каменели от долгого сидения за столом. Веланд докладывал, что стазисные поля в катакомбах устойчивы, новые находки пока не открываются, но весной можно продолжить раскопки. Я кивала, делала пометки в журнале, но краем уха слышала, как он говорит о влажности в подземных галереях и о том, что пора менять амулеты-осветители на нижних уровнях. Теодор переводил очередной свиток из библиотеки — на этот раз о старинных травах и лекарствах. Труд был тяжёлый, архаичные символы путались, и он засиживался до полуночи, оставляя на столе горку огарков. Я принесла ему свечи из своего кабинета — у него кончились, а он постеснялся сказать.