– Севастьян Лаврентьевич, – сказал я спокойно. – Вы проделали неблизкий путь, чтобы поглядеть на чужие безделушки. Уделите мне четверть часа? Есть у меня вещь, которую при всех не показывают. Думаю, вам будет любопытно.
Губы его тронула вежливая улыбка, и в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
– С превеликим удовольствием, барон, – отозвался он. Выговор у него был чистый, и всё же слышалась в нём едва уловимая чужая нотка. – Я ведь, признаться, ради этого и ехал.
В кабинете было тихо, шум аукциона туда не доносился.
Я прикрыл дверь, и снаружи её заслонил собою Грач. Свечу я зажёг от лампы и поставил между нами на стол, затем сел напротив.
Норов опустился в кресло свободно, закинув ногу на ногу. Я потянулся к нему чутьём, осторожно. Сердце его читалось мутно, через ту же завесу, что и у лазутчика. Прятаться этот человек умел. Зато здесь, на моей земле, грубой лжи он бы себе не позволил, иначе я уловил бы фальшь, и он, похоже, понимал это не хуже меня.
– Спрашивайте, барон, – заговорил он первым, скрестив пальцы. – Вы привели меня сюда не диковинку показывать. У вас вопросы, у меня время. Раз уж мы оба так старались устроить эту встречу, грех тратить её на околичности.
Что ж, прямо так прямо.
– Записка, – начал я. – “Ты за всё ответишь”. К чему она была? Грозить, ничего не назвав и не потребовав, дело пустое.
– Пустое? – он чуть склонил голову. – Напротив, барон. Лист бумаги не стоит ничего и не доказывает ничего. Зато человек, получив такое, весь раскрывается. Один бежит к покровителю, другой нанимает охрану и трясётся, третий лезет в драку. А вы принялись холодно искать. Этим вы немало мне о себе сказали, а я не потратил ничего, кроме чернил.
Я слушал и не перебивал. Каждое его слово ложилось ровно в тот узор, что я сложил внизу, в зале.
– Лукич, Гольцов, – продолжил я. – Их-то за что?
– Эти люди, барон, оказались ещё полезнее, чем моя бумажка с угрозой, – Норов развёл руками, словно извиняясь за неловкость. – Через одного я смотрел, как вы управляетесь с нашим… материалом. Через другого глядел за вашими коридорами. Ни тот, ни другой не ведали, кому служат. Спросите их теперь, кто на них так повлиял. И они опишут вам разных людей, если вовсе вспомнят, но ни один не опишет меня. Так оно и задумано.
– А родник? – голос мой стал жёстче. – Отравлять воду в лечебнице, где лежат больные. К чему это? Этим вы могли убить людей.
– Мог, – согласился он без тени смущения. – Но мне важнее было иное. Я хотел знать, можно ли вообще дотянуться до вашего родника. До той самой воды, которой вы людей и поднимаете на ноги. Вы ответили мне лучше всякого слова, барон. Вычистили его и не дали ни капле уйти. Удался бы замысел моего человека или нет, дело десятое.
Вот теперь сложилось всё. Никакая это не порча и не месть. Меня прощупывали. Вопрос только в том – зачем.
– И вы пришли сами, – медленно проговорил я. – После всего, что было сделано, вы открыто явились в мой дом.
– А что мне грозит? – он улыбнулся почти искренне. – Доказательств против меня нет ни единого. Здесь, при ваших гостях, вы и пальцем меня не тронете, иначе сами всё потеряете. Я рассудил так же, как и вы, барон. Что лучшего места для знакомства не сыскать. Вы хотели разглядеть меня, я вас. Вот мы и сидим друг против друга.
Спокоен, доволен собой, уверен в своей безнаказанности до самого конца. В этой уверенности и крылась его единственная слабость.
– Складно говорите, Севастьян Лаврентьевич, – сказал я наконец. – И верно говорите. На людях я вас не трону. Доносов на меня вы заготовили, поди, на десять лет вперёд.
– Рад, что мы понимаем друг друга.
– Понимаем, – хмыкнул я. – Только вы кое-что упустили. Доносы и доказательства хороши там, в зале. А здесь не зала. Здесь мой кабинет, на моей земле, и за дверью стоит мой человек, который войдёт, лишь когда я позову. Свидетелей нет. А лес мой, Севастьян Лаврентьевич, с радостью отомстит вам за все эти ухищрения. Захоти я – и от вас не сыщут ни косточки, ни пуговицы.
Улыбка с его лица не сошла, но в глазах что-то дрогнуло. Сердце его, до того ровное, застучало чаще. Об этом мне сообщила моя же магия.
– Я не убийца и понапрасну крови не лью, – продолжил я. – Но всякий раз, как надумаете прислать ко мне очередного отравленного гонца или сунуться к моей воде, вспоминайте этот кабинет. И прикидывайте, стоит ли оно того.
Норов помолчал, разглядывая меня по-новому, будто переоценивал лот, который сперва записал в дешёвку.
– А вы и впрямь любопытный экземпляр, барон, – проговорил он. – Понимаете теперь, отчего я приехал лично? Таких, как вы, мы не торопимся ломать. Мы вообще никуда не торопимся. Людей в нашей команде немного, но вы зря нас недооцениваете. Тот, кого вы одолели в лесу, был из наших. Только грубой выучки.
Речь явно шла о Тенелисте.
Пока он говорил, не заметил, как от стула отделилась небольшая веточка – один из фамильяров Ярины. Он осторожно забрался к нему в карман и скрылся там. Теперь Норов уйдет из этого дома вместе с моим шпионом.
– Он топор, а я игла, – продолжил Норов. – Всё наше ремесло в одном: брать чужую жизнь и латать ею свою. Оттого он и старился быстрее, чем чинил себя, и прятал лицо. А вы, барон, чужого не берёте. Вы живое растите, лечите, поднимаете мёртвое. Так не умеет никто из нас. Оттого над топором и над иглой есть рука, что нас держит. И этой руке вы любопытнее всех.
Больше он не обронил о своих ни слова. Поднялся, одёрнул сюртук и снова сделался светским гостем, которому пора к шампанскому.
– Благодарю за беседу и за гостеприимство, – он склонил голову. – Вечер чудесный, барон. И, право, не зря я приехал. Кое-что я тут уже приобрёл.
Он улыбнулся напоследок чему-то своему и вышел, мягко прикрыв за собою дверь.
Я ещё с минуту сидел над оплывающей свечой.
Первым делом меня кольнуло желание подняться и пойти за ним следом. Поглядеть, к кому он подойдёт в зале, что возьмёт, с кем перемолвится у выхода. Я даже привстал, но тут же опустился обратно.