— Баронесса? — первый мужчина поклонился, сняв шапку. Я увидела его лицо — загорелое, с мелкими морщинками вокруг глаз, русую бороду, аккуратно подстриженную. — Нас прислал герцог Амиран. Примите помощь.
Я опешила. Стояла на крыльце, держась за перила, и смотрела, как они выгружают корзины прямо на снег, на расчищенную Мирком площадку. Корзин было шесть. Я пересчитала — два раза, потому что не поверила глазам.
В них — копчёное мясо, крупными кусками, обёрнутыми в промасленную бумагу; рыба — сушёная, вяленая, с золотистой шкуркой; сыр — жёлтый, плотный, в вощёной корке; масло в глиняных горшочках, залитое сверху тонким слоем соли, чтобы не портилось; мука — белая, тонкого помола, в полотняных мешочках; крупы — гречка, рис, овсянка в отдельных мешочках, перетянутых верёвочками; сушёные фрукты — яблоки, груши, курага, чернослив, нанизанные на нитки; орехи — грецкие, лесные, в холщовом мешке; мёд — в деревянной кадушке, с застывшими восковыми сотами сверху. Отдельно — мешок соли, крупной, сероватой, и мешок сахара-песка.
Таких продуктов в моей усадьбе не видели, наверное, с прошлого века. Я смотрела на них и не могла вымолвить ни слова. Жанна, вышедшая следом, перекрестилась широким обережным кругом. Астер приоткрыла рот и так и стояла, не закрывая.
— Это всё нам? — выдохнула Астер. Голос у неё был тонкий, почти детский.
— Всё вам, — кивнул мужчина. Говорил он ровно, без заискивания, будто разносчик на рынке, но в глазах у него плясали смешливые искры. — И ещё ткани. Герцог сказал, что у вас хорошая швея. Пусть шьёт.
Агнесса уже стояла рядом с рулонами, прижимая руки к груди, как образ к сердцу. Она вышла из дома следом за Жанной, неслышно, босиком по снегу не пробежишь, но я не заметила, когда именно. Ткани были плотными, тёплыми, благородных оттенков — тёмно-синий, густой, как вечернее небо; бордовый, с отливом, как вино на свету; зелёный, лесной, глубокий. И несколько отрезов тонкого льна — кремового, мягкого, полупрозрачного почти — на рубахи и бельё.
— Это же... это же дорогое сукно, — прошептала Агнесса. Пальцы её дрожали, когда она дотронулась до синего рулона. — Я такое только на рынке в столице видела, и то издали. Наше деревенское... такое в десять раз грубее будет.
— Герцог сказал, что его дочь должна одеваться достойно, — ответил мужчина и поклонился мне — в пояс, с достоинством, как старому знакомому. — А ещё вот, — он полез за пазуху, достал небольшую шкатулку из тёмного дерева, с резной крышкой и медным замочком, которую держал под мышкой, — пуговицы, нитки, иголки, ножницы. Всё, что нужно для шитья.
Я открыла шкатулку. Замок щёлкнул, крышка откинулась. Внутри, на чёрной бархатной подкладке, лежали серебряные пуговицы с гербом Лорассанаров — каждая размером с лесной орех, с гравированным дубовым листом и короной. Катушки крепких ниток — чёрных, белых, серых, синих — аккуратно разложены в отделениях. Иголки в игольнице из синего бархата — разные, от толстых, швейных, до тончайших, для вышивки. Маленькие ножнички с фигурными ручками, похожими на хвост золотой птицы. И несколько катушек золотого шитья — блестящая металлическая нить, туго намотанная на деревянные сердечки, — для вышивки.
— Это слишком, — сказала я. Голос прозвучал глухо, даже для самой себя. Ком застрял в горле.
— Герцог так не считает, — улыбнулся мужчина. Улыбнулся открыто, по-простому, и в его выцветших голубых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Он велел передать, что это только начало. К весне пришлёт строителей и плотников — дом надо укреплять, крышу на конюшне перекрывать, забор ставить новый. А пока — пусть усадьба живёт.
Люди герцога помогли занести корзины и тюки в дом — носили в кладовую, небольшую каморку за кухней, с каменным полом и толстыми стенами, где всегда было холодно, как в погребе. Ставили аккуратно, пересчитывали, укладывали. Жанна предусмотрительно освободила там место — переставила старые запасы на другие полки, смела паутину с потолка. Потом люди поклонились — все вместе, как на смотру — и ушли обратно в портал, который тут же закрылся, свернувшись в мерцающую точку и исчезнув со щелчком, эхом прокатившимся по двору.
Мы стояли посреди кухни — я, Жанна, Астер, Ольнара, Агнесса, выглянувшие из гостиной Жак с Мирком, — и смотрели на богатство, которое свалилось на нас с небес. На полу, на столах, на лавках — корзины, тюки, мешки, рулоны. Кухня пахла тканью, мясом, сыром и деревом.
Жанна первой пришла в себя. Выдохнула шумно, упёрла руки в бока, оглядела подношения хозяйским взглядом.
— Ну, девки, за работу! — Голос у неё был командный, но в углах глаз блестели слёзы. — Астер, ставь мясо тушиться — вон тот кусок, что пожирнее, и луку побольше! Ольнара, режь хлеб, я сейчас кашу с маслом сварю, из новой крупы, а то старая уже с душком. — Она уже гремела горшками, поправляла угли в печи. — Госпожа, вы не обедали ещё?
— Не обедала, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Голос дрогнул, и я кашлянула, чтобы скрыть. — Спасибо, Жанна.
— Не мне спасибо, — она усмехнулась, обернувшись от печи, и в этой усмешке было что-то материнское, тёплое. — Это ваш новый папенька постарался. Мы уж как-нибудь, а отблагодарим. Работой, верностью, любовью.
Я поднялась к себе, чтобы побыть одной. Лестница скрипела привычно, но в этом скрипе я слышала теперь не пустоту, а дом. Дверь в спальню была приоткрыта, и слабый свет падал на половицы. Я села на кровать, не снимая платка.
Вильгельм появился почти сразу — сначала холодок у виска, потом серый силуэт, бесформенный, с бледными глазами.
— Щедр твой приёмный отец, — заметил он. В его голосе не было зависти, скорее, сухое, мужское признание факта. — Я таких подарков за двести лет не видывал. Даже в лучшие времена Дартанские так не жили. — Он облетел комнату, глянул на шкатулку с амулетами, на стопку книг в углу.
— Он хороший человек, — сказала я.