— Нет, дочка. Я не просто злюсь.
— Я не знаю, что мне делать.
Вот тут она наконец сказала свое. Не папино. Не мое. Свое, растерянное, девятнадцатилетнее.
— Тебе не нужно ничего делать, — ответила я. — Ты не обязана выбирать между нами.
— Но вы уже выбираете за меня.
— Я постараюсь не делать этого.
— Папа говорит так же.
Я закрыла глаза.
— Тогда смотри не на то, что мы говорим. Смотри на то, что делаем.
Она ничего не ответила.
— Я люблю тебя, Олеся.
— Я тоже, — сказала она после паузы. — Но я злюсь.
— Имеешь право.
Она отключилась.
Я стояла с телефоном в руке, пока мастер не кашлянул в прихожей.
— Проверите?
Я подошла. Он показал, как закрывать, как открывать, отдал ключи. Я расплатилась наличными, которые нашла в маминой шкатулке, и проводила его до двери.
Когда он ушел, я заперла новый замок на два оборота.
Потом накинула цепочку.
Постояла.
Открыла.
Снова закрыла.
Не от страха.
Чтобы рука запомнила: теперь дверь слушается меня.
К обеду я сходила в магазин.
Купила хлеб, молоко, яйца, чай, гречку, творог, стиральный порошок и зубную щетку. У кассы долго выбирала между дешевой синей и чуть более дорогой белой с мягкой щетиной. Купила белую. Просто потому, что захотела.
На улице моросил дождь. Пакет тянул руку, зонтик выворачивало ветром, джинсы промокли по низу. Дома я разложила продукты в почти пустой холодильник и вдруг почувствовала странную гордость. Нелепую, маленькую, но настоящую.
Вот молоко.
Вот яйца.
Вот моя новая зубная щетка.
Вот жизнь, в которой я сама решаю, что купить.
Я сварила гречку. Пересолила. Съела все равно. Потом открыла блокнот Мокеева и начала составлять список имущества.
Дом.
Два автомобиля.
Счета.
Сейф.
Украшения.
Картины.
Дача? Нет, дача была оформлена на сестру Александра еще до брака, кажется. Или после? Нужно уточнить.
Загородный дом. Когда покупали? Олеся тогда пошла в третий класс. Значит, двенадцать лет назад.
Машина. Моя фактически, оформлена на Александра.
Счета. Общая карта. Вклад на Олесю. Еще что-то было в банке на Тверской, но документы я не видела.
Я писала и писала, пока слова не стали расплываться.
Телефон молчал.
От этого было беспокойно.
К вечеру я начала понимать, как люди сходят с ума не от шума, а от ожидания.
Александр не звонил. Не писал. Не присылал Никиту. Не передавал через знакомых осторожные фразы. Тишина была слишком аккуратной.
Я вымыла посуду, хотя там были только кастрюля, тарелка и кружка. Протерла стол. Разобрала один кухонный шкаф. Выбросила просроченную крупу, два пакета с засохшими лавровыми листьями, старые спички, пустую банку из-под кофе.
Потом нашла мамин фартук.
Синий, с мелкими белыми цветами.
Прижала к лицу.
Запаха мамы почти не осталось. Только ткань, пыль и слабый след старого порошка. Но я все равно стояла посреди кухни и держала этот фартук так, будто он мог ответить на вопрос, что мне делать дальше.
В семь вечера позвонил Дмитрий Мокеев.
— Маша, добрый вечер. Как вы?
Я чуть не сказала «нормально». Старый автоматический ответ уже поднялся на язык.
— Не знаю, — честно сказала я. — Замок поменяла.
— Хорошо.
— Олеся звонила. Александр уже знает про замок.
— Ожидаемо. Он как-то реагировал?
— Пока нет.
— Пока — важное слово. Ничего не предпринимайте в ответ на тишину. Продолжайте фиксировать все контакты. Если он придет снова, не открывайте, если не готовы. Лучше сообщите мне.
Я посмотрела на дверь.
— А если он придет не один?
— В каком смысле?
— С Олесей. Или с кем-то из родственников.
Мокеев помолчал.
— Тогда будет тяжелее эмоционально, но юридически принцип тот же. Вы имеете право не впускать людей в квартиру, где проживаете. Даже если это супруг. Даже если это дочь, хотя с дочерью, конечно, вопрос другой. Главное — не позволяйте устроить разговор толпой.
Толпой.
Я представила Александра, Олесю, может быть, его сестру Галину, Лидию Аркадьевну в качестве «старшей женщины, которая объяснит Маше, как нельзя разрушать семью». Мне стало тесно даже на маминой кухне.
— Они могут так сделать?
— Могут. А могут не сделать. Не надо бояться всех сценариев сразу. Просто держите в голове: вы не обязаны отвечать немедленно. Ни на звонок, ни на стук, ни на обвинение.
— Всю жизнь была обязана, — вырвалось у меня.
— Значит, переучиваться будет трудно.
Он сказал это без снисхождения, и мне стало чуть легче.
После звонка я приняла душ. Вода сначала была рыжей, потом стала терпимой. Я вытерлась старым полотенцем, надела чистый свитер и легла на диван в комнате, которую раньше называли гостиной.
Спать не хотелось.
Я включила телевизор, но почти сразу выключила. Чужие голоса раздражали. Взяла книгу с полки, открыла на середине, не поняла ни одного предложения. Положила обратно.
В восемь сорок пять в дверь позвонили.
Не постучали.
Позвонили.
Звонок был старый, резкий, дребезжащий. Я дернулась так, что книга упала с дивана на пол.
Сначала подумала: соседка.
Потом: Мокеев предупреждал.
Телефон лежал рядом. Я взяла его в руку, подошла к двери на цыпочках и посмотрела в глазок.
На площадке стоял Александр.
Один.
В темном пальто, без формы. Но даже без формы он выглядел так, будто за ним стоит целый строй невидимых людей. Спина прямая, лицо закрытое, руки без перчаток. В одной руке — мой шарф.
Я узнала его сразу. Бордовый кашемировый шарф, который остался в доме. Я купила его сама прошлой осенью, когда ездила с Олесей выбирать ей пальто. Александр тогда сказал: «Непрактичный цвет». Я все равно взяла.
Он держал шарф так, будто это был пропуск.
Звонок повторился.
Я не открыла.
— Маша, — сказал он.
Через дверь его голос звучал глуше, но от этого не становился мягче.
Я молчала.
— Я знаю, что ты дома.
Конечно, знает.
В доме Александра знали все: где стоит машина, кто пришел, кто ушел, кто открыл калитку, кто задержался у ворот. В моей старой квартире не было камер, охраны и домофона с записью. Но все равно он знал.
Потому что я еще не успела научиться быть недоступной.
— Открой, — сказал Александр. — Я один.