Я вздрогнула так резко, что вода пролилась на пальцы.
На экране снова было имя Александра.
Я смотрела, как оно светится, пока звонок не оборвался. Потом начался второй. Третий. Потом сообщение.
«Маша, не вынуждай меня искать тебя через людей.»
Я положила телефон экраном вниз на стол.
Через минуту он снова завибрировал.
Я не взяла.
В доме Александра я брала трубку всегда. Даже если была в ванной. Даже если разговаривала с врачом Олеси. Даже если несла горячий противень и обожгла руку. Александр не любил, когда его звонки оставались без ответа. У него на это была фраза:
— Если я звоню, значит, есть причина.
У меня тоже была причина не отвечать.
Я села на стул. Старый, скрипучий. Подо мной он жалобно вздохнул, и этот звук вдруг оказался последней каплей.
Я закрыла лицо руками.
Слез не было.
Ни одной.
Я ждала, что расплачусь еще на крыльце. Или в такси, которое так и не вызвала. Или в подъезде, пока искала ключи. Или сейчас, на маминой кухне, где можно было наконец не держать лицо.
Но слез не было.
Внутри было пусто и холодно, как в квартире, где давно никто не жил.
Я просидела так, наверное, минут десять. Или час. Время потеряло форму. Потом поднялась, нашла в шкафу старую кастрюлю, поставила кипятить воду. Чай в доме тоже нашелся — черный, просроченный, в помятой коробке. Я заварила его просто потому, что руки должны были что-то делать.
Пока вода нагревалась, я прошла в мамину спальню.
Комната осталась почти такой, как при ней. Шкаф, кровать с металлической спинкой, комод, занавески с мелкими голубыми цветами. На стене фотография: мама молодая, в светлом платье, держит меня маленькую на руках. Я смотрела на это фото и почти не узнавала девочку. Кудрявая, упрямая, смешная. У нее были пухлые коленки и лицо человека, который еще не знает, что однажды научится молчать лучше всех.
На кровати лежало сложенное покрывало. Я встряхнула его, поднялась пыль. Нашла в шкафу старое постельное белье, пахнущее нафталином и мылом. Расстелила простыню, сняла платье, аккуратно повесила его на спинку стула.
На внутренней стороне платья у талии была маленькая зацепка.
Наверное, задела за край стола, когда ставила бокал с кольцом.
Кольцо.
Я села на край кровати.
В доме сейчас, наверное, уже заметили. Или еще нет? Может быть, Александр продолжил вечер. Сказал гостям, что мне стало нехорошо. Виолетта, конечно, помогла. Правильно отвела внимание. Налила кому-то чай. Сказала: «Мария Сергеевна переутомилась».
Переутомилась.
Как удобно.
Я легла, не выключая свет.
Матрас был жесткий, подушка слишком плоская. В доме у нас была большая кровать, белье из плотного хлопка, идеальная температура, тяжелые шторы, которые не пропускали ни одного уличного фонаря. Александр спал с правой стороны. Всегда. Даже в отелях он занимал правую сторону, и я за двадцать лет перестала спрашивать почему.
Сейчас справа от меня была пустая стена с обоями.
Я лежала и слушала, как в батарее щелкает вода.
Телефон снова вибрировал на кухне.
Я не встала.
Утро началось с холода.
Я проснулась резко, будто кто-то позвал меня по имени. Несколько секунд не понимала, где нахожусь. Потолок был низкий, желтоватый. Занавески пропускали серый свет. Под щекой пахло старым бельем. В горле пересохло.
Потом все вспомнилось.
Юбилей. Виолетта. Романов. Пауза Александра. Кольцо в бокале. Крыльцо. Мамины ключи.
Я села на кровати.
Тело ломило так, будто я не спала, а всю ночь несла тяжелые коробки. На стуле висело вечернее платье. В дневном свете оно выглядело чужим и жалким. Темно-синяя ткань, аккуратный крой, след чужого вечера. Я взяла его и вдруг поняла, что не хочу больше надевать.
Даже чтобы вернуться за вещами.
На кухне телефон лежал экраном вниз. Я подошла и долго не решалась перевернуть.
Когда все-таки перевернула, увидела двадцать семь пропущенных вызовов.
От Александра. От Никиты Пономарева. Два — от неизвестного номера. Один — от Олеси.
От Олеси сердце болезненно дернулось.
Я не была готова говорить с дочерью. Не потому что не хотела. Потому что не знала, что скажу.
«Дочка, мама ушла от папы, потому что на его юбилее другую женщину приняли за жену, а он не сразу поправил»?
Звучало мелко.
Глупо.
Жалко.
А правда была не в этой одной фразе. Правда была в двадцати годах до нее. В завтраках, где Александр читал новости и не слышал, что я говорю. В днях рождениях, на которых он дарил мне то, что подходило жене генерала, но не мне. В вечерах, где я ждала его с ужином, а он писал: «Не жди», когда еда уже остывала. В его «не начинай» раньше, чем я успевала начать. В его «ты слишком остро реагируешь» каждый раз, когда я реагировала нормально.
Как объяснить дочери не событие, а медленное исчезновение?
Телефон снова зазвонил.
Александр.
Я взяла трубку не сразу. Сначала поставила чайник, будто это могло дать мне опору. Потом нажала на зеленую кнопку и приложила телефон к уху.
— Да.
На том конце несколько секунд молчали.
Наверное, он не ожидал, что я отвечу так спокойно.
— Где ты? — спросил Александр.
Голос был низкий, собранный. Не сонный. Значит, он или не спал, или уже успел привести себя в порядок.
— В квартире мамы.
— Я понял. Никита проверил.
Я закрыла глаза.
Конечно.
Он не мог просто ждать моего ответа. Он должен был знать.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Пауза.
— Маша, не начинай.
Вот она. Первая фраза утра. Не «как ты». Не «что с тобой». Не «прости».
Не начинай.
Я посмотрела на чайник. Вода внутри еще молчала.
— Я не начинаю, Александр.
— То, что ты вчера устроила, переходит все границы.
Я даже усмехнулась. Тихо, без радости.
— Что именно я устроила?
— Ты ушла с моего юбилея.
— Да.
— При гостях.
— Гости не заметили.
— Не надо делать вид, что ты не понимаешь. Все заметили. Романов чувствовал себя идиотом. Лидия Аркадьевна уже с утра звонила Ольге. Ольга позвонила мне. Полгорода теперь будет обсуждать, что моя жена демонстративно покинула вечер.
Моя жена.
Вчера он не сразу нашел эти слова.
— Тебя больше волнует, что скажут люди?