Книга «Архив Буресвета — книга 5. Ветер и Правда. Том 1», автор — Брендон Сандерсон. — стр.24
– Почему? – спросила Сил. – Все человеческие религии немножко глупые, разве нет?
– Да, – согласился Шут, – однако Стремления учат, что при должной пылкости, при должном отношении и душевном настрое эмоции повлияют на твой успех. Если хочешь чего-то достаточно сильно, Космер даст тебе желаемое.
Каладин медленно кивнул:
– Пожалуй, в этом что-то есть.
– Дружок, – наклонился к нему Шут, – Стремления – чистой воды бред сивой кобылы.
– Почему? Нет ничего плохого в надежде! Стремления звучат обнадеживающе.
– Определенные люди извлекают слишком много выгоды из того, что звучит обнадеживающе, – сказал Шут. – Поверь тому, кто даже слишком в ладах с ложью: нет ничего проще, чем продать человеку ту историю, которую он хочет услышать. Стремления глубоко оскорбительны, если вдуматься хоть на секунду. Однажды я кормил бульоном с ложечки дрожавшую девочку в ныне не существующем королевстве. Я нашел ее на дороге, уводившей с поля боя, на которой она оказалась после гибели родителей – простых крестьян. Ее старший брат умер от голода и лежал в полумиле позади. Ты полагаешь, этот заморенный голодом ребенок не хотел есть? Полагаешь, ее родители недостаточно сильно хотели укрыться от ужасов войны? Полагаешь, будь у них больше Стремления, Космер бы их уберег?! Очень удобно верить, что люди бедны, потому что недостаточно желали богатства. Просто недостаточно страстно молились. Очень удобно видеть причину страданий в самих страдающих, а не в несправедливой жизни или в том, что рождение значит больше, чем способности. Или шквальные Стремления!
На последних словах он поднял палец, и словно по сигналу вокруг его ног вскипели лужами крови спрены гнева. Пожалуй, Каладин не видел прежде, чтобы Шут так заводился, тем более из-за чего-то, что не имело никакого отношения к разговору. С ним никогда не угадаешь. Шут частенько отпускал замечания, которые как будто ни с чем не вязались, а в итоге оказывались важными, как кинжалы, припрятанные в сапоге. Он пронзал ими врага, стоило тому утратить бдительность.
– Надежда нужна, Каладин, – заключил Шут, наклоняясь еще ниже. – Мы прямиком выступаем навстречу, вероятно, самому трудному моменту в нашей жизни. Помни: надежда чудесна. Храни ее, береги. Надежда – добродетель, но ключевую роль играет определение этого слова. Хочешь знать, что такое добродетель на самом деле? Это не так уж сложно.
– Если весь этот разговор – способ чему-то меня научить, – сказал Каладин, – то я бы поспорил с тем, что это несложно.
Шут, усмехнувшись, отступил на шаг и вскинул руки. Спрены гнева исчезли, а вокруг него взвились спрены славы – крошечные шарики золотого света.
– Добродетель – это нечто, что не утрачивает ценности, даже когда ничего не дает. Добродетель остается таковой без всякой платы или возмещения. Позитивное мышление полезно. Жизненно необходимо. Великолепно. Но оно должно оставаться таковым, даже если ничего тебе не дает. Вера, правда, честь… если они существуют только для того, чтобы чего-то добиваться с их помощью, то ты, к шквалу, упустил суть. – Он перевел взгляд на Сил. – Именно поэтому Ясна заблуждается насчет надежды, как бы умна ни была в столь многих вопросах. Если надежда ничего для тебя не значит в момент поражения, то она с самого начала не была добродетелью. Мне понадобилось много времени, чтобы научиться этому. И помогли мне записи человека, утратившего веру во все, во что он верил прежде, а затем основавшего новую веру.
– По описанию это кто-то мудрый, – заметила Сил.
– О, Сэйзед – один из лучших. Надеюсь, мне доведется однажды с ним повидаться.
– Когда это случится, может, немного его мудрости передастся и тебе, – заявил Каладин.
Шут воздел флейту к потолку, стремительно крутанул в пальцах и направил ее прямо на Каладина:
– Поздравляю! Ты занимался музыкой, слушал напыщенный вздор и вставлял колкости в неудобные моменты. Я объявляю тебя выпускником шутовской школы практической непрактичности.
Сил села на диван, хотя подушки под ней не примялись. Вид у нее был совершенно растерянный.
– Постой-ка, – сказал Каладин, – что же я теперь… твой ученик?
Шут разразился громким раскатистым хохотом и смеялся так долго, что это начало раздражать.
– Кэл, – выдохнул он, глотнув воздуха, – ты все еще слишком, слишком ценное человеческое существо, чтобы становиться моим учеником. Ты же возьмешься по-настоящему помогать людям! Нет, у меня уже был один мостовичок в учениках, и выпустился он там или нет, а до сих пор достаточно некомпетентен, чтобы сохранить за собой это звание.
– К твоему сведению, – заметил Каладин, – Сиг отлично справляется с командованием ветробегунами.
– Ты его испортил, – заявил Шут. – Нет, ты не мой ученик, но это не значит, что ты не можешь кое-чему научиться. Нечто вроде… перекрестного обучения бесполезности.
На этих словах он проткнул воздух флейтой.
– Сколько драмы, шквал побери! – воскликнул Каладин.
– Всего лишь стараюсь проводить тебя как следует, – пояснил Шут. – Близится конец, Каладин, и тебя ждут. Я хочу, чтобы ты выступил навстречу своему божественному предназначению бодрым шагом.