Эта книга входит в серию: «Тульский мастер»

Глава 1

Поздним вечером, что стало уже традицией, я вернулся в дом Гороховых. Физическая усталость (мои ноги гудели, а глаза слипались) усиливалась от морального истощения. В голове прокручивались детали последних дней: ресторан «Лондон», трактир на Хлебной, кабак «Венеция», конверт с деньгами, всё это было понятно и логично, кроме одного.

Мрачной тенью в этой истории стояла фигура таинственного человека, что выдал незадачливому вредителю столь малоизвестный алхимический состав.

В коридоре меня снова ждала Таня.

Она сидела на той же лестнице, где рыдала несколько дней назад, когда я застал её в истерике. Сейчас она была спокойна, но в глазах читалось беспокойство. Девушка поднялась мне навстречу, нервно поправляя платье.

— Лёша! — в её голосе звучала искренняя забота. — Совсем ты дома не бываешь. Я уже волноваться начала, думала, может, случилось что.

— Да, сестрёнка, — я улыбнулся, чувствуя, как при виде неё усталость немного отступает. — Дела: завод, университет, мастерская… Сама понимаешь. А скоро и совсем не буду здесь ночевать.

Таня побледнела, глаза её расширились, а руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Как так? — голос у неё дрогнул, а глаза предательски заблестели. — Ты уезжаешь? Совсем? Лёша, не надо!

— Тише-тише, — я взял её за плечи, легонько сжал, стараясь передать своё спокойствие. — Никуда я не уезжаю, просто переезжаю, и совсем недалеко.

Я кивнул в сторону окна, выходящего во двор. Там, в темноте, угадывался силуэт того самого флигеля — лаборатории её прадеда, где мы отыскали с ней немало интересного.

Таня проследила за моим взглядом. На лице её сначала отразилось непонимание, потом удивление, а затем, кажется, начало доходить.

— Во флигель? — переспросила она, немного успокаиваясь. — Но как? Он же пустует не просто так, его и родители стороной обходят.

— Твой отец решил меня так отблагодарить, — я чуть покривил душой, не желая вдаваться в подробности карточного долга и векселя. — За помощь. Сказал, что мне нужно больше пространства для работы, а в доме тесновато.

Тане ни к чему быть в курсе всего нашего разговора с дядей. Она-то считает, что я помогал совершенно бескорыстно, по доброте душевной. А я… ну, скажем так, доброта у меня была с лёгким привкусом прагматизма.

— Лёша, — произнесла она тихо, и в её голосе звучало столько тёплого чувства, что у меня внутри всё перевернулось. — Ты так много сделал для нашей семьи: для папы, для мамы… для меня. Если бы не ты, не знаю, что бы было. Ты нас всех спас.

— Ну, не всех, — усмехнулся я, слегка покачав головой. — Эдик бы со мной не согласился.

Таня фыркнула, прикрывая рот ладошкой, и в её глазах мелькнул озорной огонёк.

— Эдик вообще теперь из комнаты не выходит. Сидит, как мышь под веником. Мама говорит, за отца переживает. А я лично думаю, что боится. Тебя боится.

— Правильно делает, — сказал я без злости, но с твёрдостью в голосе. — Страх тоже иногда бывает полезен.

— Ты какой-то странный порой, Лёша. — Таня посмотрела на меня с искренним любопытством, склонив голову набок. — Иногда говоришь такие слова… будто не из нашего мира.

Я мысленно усмехнулся. Если бы ты знала, сестрёнка, насколько ты сейчас права.

— Ладно, — я легонько ущипнул её за нос, стараясь разрядить атмосферу. — Иди спать. Завтра новый день. А про флигель... Как только приведу его в порядок, приглашаю в гости, заодно поможешь мне с обустройством.

Таня просияла, её лицо озарилось радостью.

— Обязательно! — воскликнула она. — Спокойной ночи, Лёша!

Она чмокнула меня в щёку и убежала наверх, лёгкая, словно птичка, взлетающая к небесам. Её шаги по лестнице звучали всё тише и тише, пока совсем не затихли.

Я постоял минуту, глядя ей вслед, потом поднялся к себе на чердак. Я зажёг керосиновую лампу, присел на кровать, и обхватил голову руками.

Где-то внизу старинные часы пробили полночь. Город уже спал, погружённый в тишину, лишь изредка нарушаемую далёким лаем собак. А я смотрел в темноту, прислушиваясь к каждому звуку, и ждал утра.

— Завтра, — подумал я, чувствуя, как нетерпение охватывает меня. — Завтра всё и решим.

***

Утро выдалось ясным, но прохладным, на траве лежал первый серебристый иней, словно кто-то рассыпал на землю осколки хрусталя. Я шёл на завод, глубоко вдыхая холодный воздух, от которого щипало в носу и слезились глаза. Мысли были чёткими и ясными, как этот утренний свет, пробивающийся сквозь редкие облака.

Борис Петрович уже был на месте. Я застал его в конторе за тем же массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Он пил чай из большой жестяной кружки, от которой поднимался пар, и что-то помечал карандашом на полях, поминутно хмуря брови.

— С утра пораньше? — удивился он, поднимая голову от бумаг. — Случилось что-то?

— Случилось, Борис Петрович, — я закрыл дверь, тщательно проверив, не подслушивает ли кто, и подошёл вплотную к его столу. — Есть разговор. Важный.