Книга «Я тебя найду», автор — Харлан Кобен. — стр.23
По ночам в блоке частенько шумят, и это ужасно. Это звуки, от которых кровь стынет в жилах, нескончаемые, неизбежные. Ни у кого здесь нет крепкого сна. Многим снятся кошмары, многие кричат. А есть те, кто вообще не ложатся, лишь болтают без умолку сквозь прутья решетки. Они давно перевели свои внутренние часы, чтобы ночами бодрствовать, словно вампиры, а днем отсыпаться. Да и что в этом странного? Что день, что ночь – здесь все одно.
И, разумеется, кто-то из соседей привык, обуреваемый похотью, не прячась мастурбировать.
Но наклонить голову меня заставил совсем иной звук, доносившийся не из чужих камер и не от поста охраны, даже не из крыла общего режима. Этот звук издавала дверь моей камеры.
– Привет.
Меня на миг ослепляет луч фонаря, что, конечно, совсем не круто. Я закрываюсь от луча ладонью и прищуриваюсь.
– Привет.
– Не шевелись, Берроуз.
– Это ты, Курчавый?
– Не рыпайся, говорю.
Уж не знаю, что происходит, но лучше сделать так, как он велит. Заключенных в Бриггсе запирают не на обычные замки: здесь камеры оборудованы электромеханической системой, автоматически блокирующей дверь при захлопывании. Система управляется специальными рычагами в караулке. Хотя такую дверь можно открыть и специальным резервным ключом.
Именно такой сейчас держит Курчавый.
Я ни разу прежде не видел, чтобы он им пользовался.
– Что происходит? – спрашиваю я.
– Я отведу тебя в лазарет.
– Не нужно, – говорю. – Я хорошо себя чувствую.
– Это не тебе решать, – отвечает Курчавый почти что шепотом.
– Ну и кто это решил?
– Росс Самнер подал официальную жалобу.
– И?
– И теперь доктор должен зафиксировать все твои травмы в протоколе.
– Прямо сейчас?
– А ты что, сильно занят? – Он говорит с привычным для него сарказмом, но в голосе слышится напряжение.
– Но ведь час уже поздний.
– Ничего, лечь еще успеешь. Поднимай свою задницу.
Я встаю, не зная, что еще делать.
– Ты не мог бы не светить мне в лицо?
– Шагай давай.
– Почему ты шепчешь?
– Из-за вас с Самнером все крыло и так на ушах. Думаешь, хорошо будет, если все снова пойдет наперекосяк?
Лично я думаю, что он прав, однако в его словах нет уверенности. И все же, какой у меня выбор? Надо идти. Я, конечно, недоволен, но ничего необычного от меня и не требуется. Схожу, повидаю врача, а заодно, может, Самнером полюбуюсь, пока тот отлеживается на больничной койке.
Покинув родной блок, мы шагаем по коридору; издали доносятся крики, резиновыми мячиками отскакивая от бетонных стен. Свет кругом приглушен. В полу видны отражения черных ботинок Курчавого и моих тюремных брезентовых шлепанцев.
Вдруг Курчавый притормаживает. Я тоже.
– Шагай, Берроуз.
– Что?
– Просто иди вперед.
А сам замирает в полушаге от меня. В коридоре, кроме нас, никого. Я оглядываюсь, смотрю на Курчавого: его лицо серее пепла, глаза блестят, а нижняя губа дрожит. Он будто вот-вот разревется.
– Курчавый, все хорошо?
Он не отвечает. Мы проходим блокпост – без охраны. Очень странно. Курчавый отпирает ворота, приложив к ним какой-то брелок. Когда мы оказываемся на Т-образном перекрестке, он берет меня за локоть и ведет в правый коридор.
– Лазарет не там, – замечаю я.
– Сначала ты должен заполнить пару анкет.
Мы идем дальше по коридору, туда, где призрачные звуки тюрьмы растворяются окончательно. Стоит такая тишина, что в ней слышно надсадное дыхание Курчавого. Эта часть тюрьмы мне не знакома, я не бывал тут раньше. Здесь нет решеток и двери стеклянные, как в душевых – или в кабинете Филиппа. Должно быть, Курчавый привел меня в административный блок, где мне помогут заполнить документы. Вот только за диффузными стеклами не горит свет. Мы будто бы совсем одни. И лишь теперь я замечаю то, на что до этого не обратил внимания.
На руках у Курчавого – перчатки. Из черного латекса. Охранникам такие не положены, так почему он их надел? Почему сейчас? Я не из тех, кто считает, что нужно слушать интуицию, следовать инстинктам, ведь они частенько заводят нас куда-то не туда. Но если зов интуиции, инстинкты, поздний час, отговорки, перчатки, маршрут, отношение Курчавого ко мне и его поведение – все это суммировать, то становится ясно, что дело-то дрянь.
Причем еще пару дней назад мне было бы все равно. Но теперь все иначе.
– Вперед, – произносит Курчавый. – Тебе в последнюю дверь слева.
Мое сердце барабанит в груди, когда я смотрю вперед, на последнюю дверь слева. Она тоже сделана из диффузного стекла, не пропускающего свет. Нехорошо.