Последнюю фразу я сказал с некоторой долей надежды. Там, в прошлой жизни со мной случалось такое. На футболе я точно знал, забьют пенальти или нет. Садясь в автобус, знал, войдет ли контроллер. Когда звонил телефон, всегда знал, кто это, не глядя на определитель номера. Особенно, если звонила женщина. Коллеги на работе посмеивались и называли меня «экстрасексом».
— Нет, — мотнул голой Генрих, — я словно вижу их в движении. Корова пасется, орел летит. Но очень четко вижу.
— Тебе просто повезло, — громко сказал подошедший Клаус и щелкнул Генриха пальцем по носу. И тут же схлопотал по шее от роттефюрера, внимательно за всем наблюдавшим.
— Когда научишься угадывать так же, как Генрих, тогда и будешь говорить о везении, Шпарвассер, — назидательно сказал староста.
Клаус покраснел и сжал кулаки. Видно, этот гопник не привык сносить обиды. Но быстро опомнился и побрел по коридору.
На следующем уроке мы обсуждали прошедшую Олимпиаду в Берлине. Доклад зачитывал Юрген Фризе. Он прикрепил к доске портреты двух мужчин. Как оказалось, боксеры Вилли Кайзер и Херберт Рунге. Легковес и тяжеловес, олимпийские чемпионы в боксе. С них начал, ими и закончил.
— Тридцать три золотых медали завоевали наши спортсмены! — в каком-то восторженном упоении почти кричал Фризе. — И по главным видам спорта! Тем, которые подчеркивают боевой дух арийцев! Золотая медаль в стрельбе! Все медали в конном спорте. Мы же потомки рыцарей, бивших неполноценных дикарей, сидя в седлах закованных в броню коней! А в королеве спорта — легкой атлетике — тоже главные дисциплины наши: метание молота, копья и толкание ядра. А также золото в личном многоборье и победа в тяжелой атлетике! И главное — в боксе. О чем это говорит?! Самый тяжелый боксер — наш! Но и тот, кто мал и легок — силен боевым духом! Тоже наш!
— А футбол?! — поднял руку Кремерс, встал и добавил безапелляционно. — Футбол — главный спорт!
— Наши победы еще впереди, — решительно заявил Юрген. — В этот раз нам просто не повезло. Но в финале встретились Австрия с Италией! Австрийцы — те же немцы, а итальянцы — наши верные друзья. Хайль дуче!
Все вскочили с мест и подняли руки в нацистском приветствии вслед за Юргеном. Мне пришлось тоже, иначе никак.
— А как же этот негр Оуэнс? — снова спросил туповатый Кремерс. — Он побил всех в беге.
— Пойми Михаэль, — мягко сказал Юрген. — Олимпиада — слепок этносов в условиях борьбы. Мы сильны в конном спорте, стрельбе, метании копья и в боксе. Негры — в беге. Они привыкли бегать, убегать со своих чертовых хлопковых плантаций. Вот и получилось. Но верь моему слову, даже с четырьмя медалями белые в Штатах вряд ли сядут с этим чемпионом за один стол.
Третий час занятий был и вовсе странным.
В класс вошел бритый монах в странном одеянии. Он неторопливо разжег какие-то благовония в принесенной чаше, запалил ароматические палочки, сел прямо на пол в позе лотоса и затянул свое «Омммм». По команде роттефюрера мыпоследовали его примеру.
Сидеть в позе лотоса с подвернутыми ногами было не очень удобно, а терпкий запах чадящих масел тревожил ноздри. Я с трудом удерживался, чтобы не чихнуть. Но сдержался и скоро почувствовал, что мне очень легко и свободно.
Я не чувствовал ни рук, ни ног, мне казалось, что я лечу.
Я открыл глаза. Подо мной проплывали в каком-то тумане снега, льды и горы. Это был Тибет и самая загадочная гора в мире.
«Загадочная и непокоренная, почти идеальная пирамида, — услышал я чей-то голос. — Ее высота ровно 6638 метров. Но гора растет, и когда сильная рука установит на ней шпиль с флагом, и он зареет на высоте четырех шестерок, случится чудо».
Солнце быстро побежало по горизонту, причудливые тени и трещины на горе сливались в странный рисунок. Свастика! Точно! Две глубоки трещины и тени слились в единую свастику на грани огромной пирамиды.
«Когда избранный смертный войдет в воды мертвого озера, потом живого озера, — продолжал нараспев говорить голос, — тогда откроются недра Кайласа и случится чудо, которого все так ждут»…
И я четко увидел, как в горе действительно открывается проход в пещеру, из которой исходит сияние. Я хотел заглянуть в него и всем своим существом устремился вниз, к нему, к этому сиянию, но…
— Он заснул! Ха-ха- ха! Он точно спит!
Я открыл глаза. Клаус Шпарвассер стоял над лежащим на полу Михаэлем, указывал на него пальцем и громко ржал. А Михаэль безмятежно причмокивал губами и, кажется, даже похрапывал.
Монах встал, молча собрал свои вещички и вышел вон. А роттефюрер подошел к Шпарвассеру и отвесил ему очередную оплеуху. Не сильно, но обидно.
— Я убью тебя! Я убью тебя, сука — услышал я истерический вопль Шпарвассера.
Что? Сейчас будет драка?
Я посмотрел на Клауса, ожидая, что вот сейчас он кинется с кулаками на Аксельбаума, который был выше него на две головы, но… Кулаки у Клауса были сжаты, но также крепко были сжаты и его губы. А я продолжал слышать его истеричный крик:
— Ты мне еще сапоги будешь лизать, тыловая крыса! Ты еще услышишь про Шпарвассера и будешь умолять его о пощаде, рыжая свинья!
Мы переглянулись с Генрихом. Почему-то мне показалось, что он тоже слышал истеричный голос, грозящий нашему роттенфюреру самими страшными карами.
— Хватит пялиться, будите этого соню и марш в Багряный зал, — тоном, не терпящим возражения, скомандовал роттенфюрер. Мы с Генрихом кинулись поднимать спящего с пола. Он долго не хотел просыпаться.
Багряный зал оказался комнатой, отделанной красным мрамором, чья фактура была до странности похожа на сырую говядину. Не знаю, что за эстет додумался до такого.
Посреди зала стоял длинный стол заседаний в виде буквы Т. Нам разрешили за него сесть и велели ждать.
Несколько мужчин, включая доктора Вебера, озабоченно суетились: забегали, выбегали, шелестели какими-то бумагами. Ясно было, что ждут кого-то важного.
Внезапно Клаус наклонился к самому моему уху:
— Говорят, сам Зиверс должен приехать…