Отъезд Лидии Фалька расстроил. Еще больше доктора расстроило то, что появление в его жизни сей взбалмошной и энергичной особы лишило его привычных удовольствий. Казалось бы, самое время наслаждаться интеллигентной леностью! Пациенты с мелкими болячками не бегают (ибо выходить под такие ливни желающих нет), тяжких ни у кого, по счастью, не открылось. Можно спать, читать, варить кофе, курить сигары и смаковать хороший коньяк – наилюбимейшие занятия Василия Оттовича. До сего лета. Привычные ритуалы как-то враз перестали приносить удовольствие. Спал он плохо, по утрам вставал неохотно, кофе варил из рук вон плохо, сигары вызывали кашель, книги – скуку, и даже коньяк – вот уж от кого он ожидал такой подлости в последнюю очередь! – отказывался смаковаться. По-врачебному склонный к самоанализу, Фальк пришел к неутешительному выводу: без Лидии рядом жизнь его утратила изюминку. Вкус. Цвет. Аромат. Ему даже стало несколько обидно – обычно по прелестям холостяцкой жизни начинают скучать, лишившись их после женитьбы. А вот ему никто не мешает, но радости от этого никакой…
– Чаю? – заботливо каркнула выглянувшая на веранду Клотильда Генриховна. Своей бесшумной походкой и пугающим внешним видом старенькая экономка регулярно доводила до предынфарктного состояния гостей и просто посетителей доктора, однако сам Фальк, привычный к ней с детства, оставался абсолютно невозмутим. Один из его приятелей, профессор истории Петербургского университета, утверждал, что в каком-то средневековом трактате наткнулся на гравюру с четырьмя всадниками апокалипсиса, один из которых был подозрительно похож на Клотильду Генриховну. Но Фальк не придавал этому значения.
– Благодарю, драгоценная. Пожалуй, откажусь, – блеклым голосом откликнулся Василий Оттович.
Экономка оглядела его взглядом, в котором соседствовали беспокойство и недовольство, но промолчала и вновь исчезла в недрах дачи.
Фальк мрачно обозрел окрестности дачи. Прошлая ночь вышла особенно ненастной. Вечером на пару часов вышло солнце, подарив обитателям Зеленого луга красивый закат и пару спокойных часов. Но как только стемнело, непогода вернулась с удвоенной силой. На море бушевал шторм. Ветер завывал так, что не спасали закрытые окна и беруши. Неудивительно, что стихия оставила свои следы в Зеленом луге. Молодое вишневое деревце на участке против дома доктора вырвало с корнями. У соседней дачки, давно не ремонтировавшейся, снесло часть черепицы с крыши и, кажется, выбило одно из окон. Словом – окружающая депрессия удивительным образом гармонировала с депрессией внутренней.
А вот кого душевные терзания, кажется, не беспокоили, так это председателя общества благоустройства Кунина. Зато сам Евлампий Аристархович регулярно беспокоил обитателей Зеленого луга своей кипучей деятельностью, которая, безусловно, шла на пользу дачной местности, но в процессе доставляла множество неудобств. Поэтому, завидев его на дорожке, ведущей от моря к Вокзальной улице, Василий Оттович пожалел, что прятаться внутри уже поздно – Кунин явно его уже заметил и взял курс к крыльцу докторской дачи.
Свой извечный белый курортный френч Евлампий Аристархович сменил на более сообразный погоде макинтош и резиновые сапоги. Даже побиваемый дождем и увязающий в грязи чуть ли не по колено, он умудрялся сохранять бьющую через край энергию (жизнерадостностью Фальк эту черту Кунина называть бы не стал). Евлампий Аристархович относился к тем людям, которые громко делают все – ходят, говорят, шмыгают носом, прочищают горло, едят. Да даже дышат, в конце концов! И его явление Фалька в это утро совсем не радовало.
– Василий Оттович, друг мой, у нас бедствие! – прокричал председатель, не достигнув еще крыльца.
– Да, Евлампий Аристархович, погода не радует, – кротко согласился Фальк.
– Да какая погода! – воскликнул Кунин, поднимаясь на крыльцо и громко топая ногами, отчего стекающая с его макинтоша вода быстро напрудила вокруг него солидных размеров грязную лужу. – Стихия, конечно, первостатейная, но сейчас не о ней речь! Хотя…
Он увидел поваленное дерево и поврежденную дачу напротив, извлек из-под плаща записную книжку с карандашом и начал лихорадочно что-то корябать на раскрытой страничке. Фальк не стал ему мешать – теплилась еще надежда, что Кунин отвлечется и помчится дальше, забыв о его существовании. Такое случалось, пусть и до обидного редко. Не повезло и в этот раз.
– Так вот, – вновь обратил внимание на доктора Евлампий Аристархович. – Я с раннего утра на ногах! Обходил деревню, записывал ущерб, нанесенный непогодой, знаете ли! И вот, на берегу, недалеко от беседки – она уцелела, никаких повреждений, если вам интересно, – так вот, на берегу у беседки я наткнулся на кораблекрушение!
– Да что вы говорите! – удивился Фальк.
– Представляете! Море выбросило на берег яхту!
– Команда пострадала? – деловито спросил Фальк.
– Не знаю! Судно не сильно пострадало, но выглядело пустым! Возможно, его сорвало с якоря у яхт-клуба! Готов поспорить, что яхту делали не на наших верфях! Иностранцам нельзя доверять ни в чем! Ох, не принимайте на свой счет, Василий Оттович, вы-то свой, а не какой-нибудь мошенник и прохиндей! В любом случае это экстраординарное происшествие! Я спешу к Александру Петровичу…
Александром Петровичем звали местного урядника Сидорова, удивительно компетентного и трудолюбивого мужчину несколько старше Фалька. Расследуя всколыхнувшую деревеньку майскую историю с серым монахом, полицейский и доктор как-то незаметно подружились.
– Но решили все-таки заглянуть ко мне… – тяжко вздохнул Василий Оттович. – Давайте поступим так: вы спешите дальше, а я схожу на берег и проверю, не нуждается ли кто в моей помощи.
– Я могу с вами! – браво вызвался Кунин.
– А кто тогда поставит в известность полицию? – слегка дрогнувшим голосом возразил доктор, которого уж точно не радовала перспектива осматривать место происшествия в компании председателя общества благоустройства.
– Вы правы, доктор! Тогда я к Сидорову! – воскликнул Евлампий Аристархович и сбежал с крыльца обратно под дождь.