— Слава Четверым Ветрам! — воскликнула она, вытирая слёзы кончиком фартука. — Теперь нас не тронут. — Она не договорила, махнула рукой и отвернулась к камину.
— А мы? — спросил Жак из своего угла. Голос у него дрожал, но в глазах горело что-то живое, не детское. — Мы остаёмся? Нас не прогонят?
— Остаётесь, — твёрдо сказала я. Обвела взглядом всех — каждого по отдельности, задерживаясь на лицах, на глазах, на морщинках страха, которые ещё не разгладились. — Вы — моя семья. И никуда не денетесь.
Жерар усмехнулся, держась за бок рукой, и я увидела, как побледнели его губы от боли. Усмехнулся по-своему — коротко, беззлобно, с той иронией, которая никогда его не покидала, даже в лазарете.
— Баронесса... простите, дочь герцога... — Он даже попытался привстать, но Бенедикт надавил ему на плечо, и Жерар не стал спорить. — С вами не пропадёшь. Я это уже понял.
Амиран подошёл к нему, сделал два шага через комнату, обходя стулья. Положил руку на плечо — тяжело, уверенно, как военный.
— Поправляйтесь, — сказал он. Голос его был негромким, но в нём слышалась та самая сила, от которой хотелось выпрямиться. — Вы храбрый человек. Такие мне нужны. — Он перевёл взгляд на Эрика. — И вы тоже.
Они смотрели на него с уважением. На меня — с обожанием. Я вдруг почувствовала, что плачу. Тихо, незаметно — слёзы просто потекли сами собой по щекам, и я не вытирала их, не отворачивалась. Стояла посреди гостиной, перед своими людьми, перед герцогом, и плакала. От облегчения. От страха, который наконец-то отпускал. От этой странной, непривычной, почти забытой уверенности, что всё будет хорошо.
Амиран накрыл мою руку своей — большой, тёплой ладонью, от которой исходило спокойствие.
— Всё будет хорошо, дочка, — сказал он тихо, чтобы слышала только я.
Я кивнула, сглатывая слёзы, вытирая щёки тыльной стороной ладони. Впервые в жизни — в двух жизнях — я верила, что так и будет.
Ночью, когда портал закрылся — я смотрела, как сияющая арка сжимается, мерцает и гаснет, оставляя после себя запах озона и едва слышный звон в тишине, — и все разошлись по своим комнатам, я стояла у окна в своей спальне и смотрела на звёзды. Они были яркими, холодными, и снег под ними сиял синеватым светом. Где-то далеко на опушке ухнула сова — один раз, второй.
Вильгельм появился из темноты — сначала лёгкое похолодание у левого плеча, потом серый силуэт, знакомый до каждого излома.
— Дочь герцога, — сказал он с лёгкой насмешкой, но без злобы. В его голосе я слышала то, что он пытался скрыть — уязвлённую гордость, может быть, или просто грусть. — Неплохо для девки без памяти, которую нашли в снегу на дороге.
— Не сердись, — попросила я, не оборачиваясь. — Я не предала Дартанских. Клянусь тебе.
— Знаю, — он вздохнул — сделал это по привычке, хотя ему уже двести лет не нужно было дышать. Завис рядом, чуть позади, и я чувствовала холодок от его присутствия, такой же знакомый, как скрип половиц. — Ты сделала то, что должна была. Твои люди в безопасности. Усадьба в безопасности. А имя — это просто имя. Дартанские, Лорассанар... какая разница, если стены помнят.
— Ты остаёшься? — спросила я, всё ещё глядя на звёзды.
— А куда я денусь? — фыркнул он. В этот момент он был похож на рассерженного ворона — нахохлился, набычился, но не улетал. — Я призрак. Мне тут ещё уйму лет торчать. Привык уже. Да и куда я без вас, живых? Скучно.
Я улыбнулась в темноту, в отражение, которого не было видно в чёрном стекле.
— Спасибо, Вильгельм.
— Спи, дочь герцога, — усмехнулся он и растаял. Холодок у плеча исчез, и комната стала обычной — чуть прохладной, тихой, полной ночных теней.
Я легла в постель, укрылась двумя одеялами — шерстяным и стёганым, — положила руку на грудь, туда, где под рубашкой лежал амулет. Холодный металл нагревался от дыхания. Сжимала его пальцами, слушая, как тихо поскрипывает за окном снег, как потрескивают в печи догорающие угли, как где-то внизу, в большой гостиной, пробили часы — один удар, два, три. Впервые за много дней — за много жизней — я чувствовала себя в безопасности. И, закрывая глаза, я знала: завтра начнётся что-то новое. Но сегодня можно спать.
Глава 4
Утро после подписания договора выдалось хмурым, но на душе у меня было светло. За окнами висело низкое серое небо, снег шёл мелкой крупой, и ветер бросал её в стёкла, заставляя их мелко дребезжать. Но внутри меня разливалось тепло — то самое, от которого не спасает ни печь, ни одеяло. Я спустилась вниз, где Жанна уже хлопотала у печи — гремела чугунками, помешивала что-то в горшке, от которого шёл пар и запах лука, — а Астер накрывала на стол: расставляла глиняные миски, деревянные ложки, ставила в центр солонку с крупной серой солью. Раненые — Жерар и Эрик — спали наверху, в комнате Бенедикта, и лекарь обещал, что к вечеру они встанут, если пить лекарства будут вовремя и не дурить.
— Госпожа, — Астер выглянула в окно, приставив ладонь козырьком ко лбу, и голос у неё был странный — удивлённый и испуганный одновременно. — Там во дворе что-то сияет.
Я вышла на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, защипал ноздри, и я на ходу закуталась в пуховый платок, который всегда висел на крючке у двери. Посреди двора, там, где Мирк ещё затемно расчистил снег широкой деревянной лопатой — оставляя полосу утоптанного, с серым отливом наста, — открывался портал. Не чёрный и пугающий, как в прошлый раз, а сияющий — голубоватый, мерцающий, с переливами, как у мыльного пузыря на солнце.
Из него, словно из рога изобилия, выходили люди. Первыми — двое крепких мужчин в простой, но добротной одежде: серые стёганые куртки, шапки с откидными ушами, рукавицы, перетянутые ремешками. У каждого за плечами — корзина, плетёная, из ивовых прутьев, и ещё по одной в руках. За ними — две женщины в белых передниках поверх тёплых платьев, с рулонами ткани на плечах — тяжёлыми, плотными, перевязанными бечёвкой. Сзади — ещё двое мужчин помоложе, с тюками и мешками.