Айвэн многозначительно посмотрел на Кэтрин, и они еще несколько мгновений играли в переглядки. Наконец, их невербальный диалог завершился, и первой заговорила Кэтрин.
– Я тебе не доверяю, – она смерила Аню взглядом. – Но Айвэн решил дать тебе шанс. Просто помни, что я слежу за тобой.
«Большой брат следит за тобой», – подумала Аня, стоически промолчав. Когда же заговорил Айвэн, голос его был странно торжественным, будто на церемонии вручения каких-нибудь плюшек от районной администрации:
– Ты спросила, кто мы? Мы называем себя «Резистенс».
– И кому вы сопротивляетесь? – шмыгнув носом, поинтересовалась Аня.
– Всем этим фаткэтс, которые поделили города на сектора, завладели заводами, школами и больницами, и на которых мы, изгнанные за Стену, вынуждены впахивать фор э питтэнс. Нас много, мы повсюду, и мы делаем то, что должны. Но не ради себя, а ради всех нас – и даже ради тех, кто придет после нас. «Резистенс» борется за светлое будущее в лучшем мире – без лживых Меритов и без продажных Вариотов! Мы за равные шансы и за право каждого, независимо от происхождения, на достойно оплаченный труд! Как завещал когда-то мудрый и справедливый Ред Джозеф! И как это было в самой лучшей стране, которая называлась Совет Юнион!
Айвэн закончил свой монолог, и в полумраке подвала глаза его горели как у юного пионера в старом советском фильме про Тимура и его команду. Аня заметила, что и Кэтрин заметно приосанилась, внимая каждому слову боевого товарища.
– Совет Юнион… Охренеть, – Аня обхватила голову руками. – Я попала к трушным левакам!
Затем она насмешливо посмотрела на Айвэна, освещенного лучом фонарика.
– Тебе бы кепочку и на броневичок – речи толкать.
– Что-что?
Кэтрин направила на Аню световой луч, и Аня почувствовала себя персонажем сцены допроса из очередного сериала про «злых кагэбэшников».
– Изи, – Аня, зажмурившись, подняла руки в примирительном жесте. – Я просто хочу сказать, что вы не первые, кто пытается такое провернуть. Плохая новость в том, что ни у кого пока не вышло.
– Мы особенные, – с неожиданной гордостью заявила Кэтрин. – Не какие-нибудь чайнез пушерз и не зацикленные на самих себе корейцы. У нас всё получится.
– Рада за вас, – Аня поднялась с ящика, стараясь не замечать боли, снова охватившей все тело. – А можно мне чашку джо? И чего-нибудь пожевать.
– Джо остыл, – сказала Кэтрин, поднимаясь по ступенькам. – Но, так и быть, я сварю еще. И даже дам тебе один крикет бар.
– Выдай ей пачку нудлс, не жадничай, – усмехнулся Айвэн. – Аня, ты раньше ела нудлс? Уверен, тебе понравится.
Аня понуро топала следом за подпольщиками, больше всего на свете мечтая о чашке кофейной жижи, порции лапши быстрого приготовления и батончике из сушеных сверчков.
ГЛАВА 3. Компромисс в проектировании
1.
Джуди стояла перед огромным золочёным зеркалом в своей ванной комнате – абсолютно, безжалостно голая, и свет десятка ярких ламп не оставлял ни толики надежды.
«Почти как перед Богом», – подумала Джуди. Отражение отреагировало желчной усмешкой.
– Живот не втягивай, – сказала Джуди вслух. – И колено не сгибай – я все равно вижу, где что обвисло.
Нет, в целом, неплохо для женщины, разменявшей седьмой десяток. А уж если вспомнить, что она ни разу ни прибегала к плэстик серджери, так и вовсе отлично. И грудь еще ничего, почти без растяжек, и овал лица не поплыл, как у большинства ровесниц, и волосы хороши, если вовремя седину закрашивать. А если б еще не напилась вчера как скунс, то и отеков бы не было.
– Девочка моя, ты хороша даже с этими отеками, – сказала себе Джуди.
Отражение озорно подмигнуло в ответ.
Даже хейтеры признавали, что мисс Джуди Стэпанофф не выглядит на свой реальный возраст. Злые языки еще добавляли, что ей повезло с генетикой. С этим не поспоришь, бабушка Джуди, Зоя Петровна Степанова, мир ее праху, тоже была безмерно моложава.
Джуди помрачнела. Что толку теперь молодиться, когда все накрылось медным тазом? Она провела ладонью по загорелому бедру, словно проверяя упругость кожи. На ощупь вроде бы гладко, но внутри все уже стало крошиться, рассыпаться, подгнивать. Как у машины с пробегом – снаружи еще симпатично, даже красочка мало где облупилась, а нутро уже насквозь ржавое, негодное. Каждый день теперь был как лотерея: неизвестно, сколько еще можно простоять под софитами, прежде чем все окончательно схлопнется.
Джуди неумолимо погружалась во тьму – и вместе со всем миром, и персонально.
– Девочка моя, ты слишком драматизируешь, – начала было Джуди, но тотчас согнулась в колючем приступе кашля.
Ее голос… он тоже теперь звучал чуть иначе – не так, как раньше. Словно песок попал на связки. Да, именно с этого все и началось – с ощущения песка. Но год назад оно было легким, едва заметным, словно противный комариный писк. А сегодня это уже наждачка, скребущая по стеклу. Ах, если бы она сразу прошла обследование! Но кому и когда охота сразу бежать к врачам? Каждый до последнего оттягивает, надеясь, что все обойдется, рассосется, затянется, в результате теряя драгоценное время.
Время… Время теперь работало против нее. Впрочем, оно всегда работает против.
Накинув халат, Джуди прошествовала на кухню – большую и дорого отделанную, как и положено жителю сектора D.
Макс то ли еще завтракал, то ли уже обедал – как всегда, в одних трусах, натянутых на идеальные ягодицы, сидя за стеклянной столешницей. Он ел руками, жадно, как после недельного поста, капая соусом на стекло и громко чавкая.
«Трахается он тоже как свинья», – невольно подумала Джуди.
Кто бы ей раньше рассказал, что идеальное тело – вовсе не залог идеального секса.
– Доброе утро, хани! – с набитым ртом поприветствовал ее Макс. – Как спала?
– День давно. Ни черта не добрый.
– Невер майнд, – отмахнулся Макс. – Ты сегодня секси.
Врать он умел прекрасно, ведь ему платили и за это, в том числе. Или, быть может, именно за это ему и платили в первую очередь.
– Почему ты всегда так омерзительно жрешь? – буднично поинтересовалась Джуди.