Пока я шла сюда, слово «развод» было намерением. Болью. Внутренним решением. После разговора с юристом оно могло стать процедурой. Бумагами. Заявлением. Датами. Разделом имущества. Встречами. Подписями.
То, что произнесено дома на холодной кухне, еще можно списать на утро после унижения.
То, что произнесено здесь, уже нельзя будет забрать обратно без стыда перед самой собой.
Я постучала.
— Войдите, — ответили изнутри.
Дмитрий Мокеев оказался мужчиной лет пятидесяти. Не крупный, не грозный, не похожий на тех адвокатов, которых показывали в сериалах: с хищной улыбкой, дорогими часами и привычкой обещать победу до знакомства с делом. На нем был серый пиджак, темный джемпер и очки в тонкой оправе. Волосы с проседью, коротко стриженные. Лицо спокойное, внимательное, без той жалости, от которой сразу хочется выпрямиться и сказать, что с тобой все в порядке.
— Мария Сергеевна? — он поднялся из-за стола.
Я на секунду замерла.
Мария Сергеевна.
За последние сутки это обращение успело стать чужим ножом. Вчера Виолетта произнесла его так, будто вежливо ставила меня в дальний угол моего собственного дома. Сегодня Мокеев сказал просто: по документам, по делу, без подтекста.
— Можно Маша, — сказала я неожиданно для себя.
Он не удивился.
— Хорошо. Дмитрий Андреевич. Или Дмитрий, если вам так проще.
— Дмитрий Андреевич, — выбрала я.
Фамильярность сейчас была бы лишней. Мне нужен был не приятель, а человек, который удержит меня от глупостей.
Он указал на кресло напротив стола.
— Проходите. Пальто можете повесить сюда. Чай, вода?
— Воды, если можно.
Пока он наливал воду из графина, я сняла пальто и села. Стул оказался удобным, но я все равно сидела на краю, держа сумку на коленях. Будто могла в любой момент вскочить и уйти.
Мокеев поставил передо мной стакан.
— Ирина сказала, что ситуация срочная. Но деталей не давала, как я и просил. Расскажите, что считаете нужным.
Я открыла сумку, достала папку и положила на стол.
— Я хочу развод.
Слово прозвучало тише, чем утром, но яснее.
Дмитрий Андреевич не кивнул сочувственно и не сказал: «Понимаю». Он просто взял ручку.
— Брак зарегистрирован когда?
Я назвала дату.
— Дочь совершеннолетняя, вы говорили. Девятнадцать лет?
— Да. Олеся. Учится в другом городе.
— Несовершеннолетних детей нет. Это упрощает процедуру, но не отменяет возможных споров по имуществу. Супруг согласен на развод?
Я невольно усмехнулась.
— Он пока считает, что я должна вернуться домой.
Мокеев записал.
— Это не ответ на юридический вопрос, но как характеристика позиции — понятно.
Я впервые за утро почти улыбнулась.
— Он не согласен, — сказала я. — И не будет согласен. По крайней мере сначала.
— Почему?
Вопрос был спокойный, без любопытства. Но я все равно почувствовала, как спина стала жесткой.
— Потому что Александр Царев не любит, когда что-то происходит не по его решению.
Дмитрий Андреевич поднял на меня глаза.
— Александр Николаевич Царев?
— Да.
— Я понял.
Он не стал делать круглые глаза, не стал говорить: «Серьезный человек». И за это я снова была ему благодарна.
— Вы проживали вместе до вчерашнего дня?
— Да.
— В каком доме?
— Загородный дом. Он оформлен… — я запнулась и открыла папку. — Вот документы, которые нашла. Но я не уверена, что это все.
Мокеев принял бумаги. Смотрел быстро, но внимательно. Иногда делал пометки, иногда откладывал лист отдельно. Я следила за его руками и думала, что странно: двадцать лет брака можно начать разбирать с кадастрового номера, даты покупки и режима собственности.
— Дом приобретен в браке, — сказал он. — Значит, по общему правилу является совместным имуществом, если не было брачного договора, дарения, наследования или иных обстоятельств. Брачный договор заключали?
— Нет.
— Вы уверены?
Я хотела обидеться, но не смогла. Хороший вопрос.
— Ничего такого я не подписывала. По крайней мере, осознанно.
— Вспоминайте все, что подписывали за последние годы. Кредитные документы, доверенности, согласия, сделки.
Я провела ладонью по лбу.
— Александр часто приносил бумаги. Говорил: подпиши здесь, это по дому, по машине, по счетам, формальность. Я читала, но… не всегда внимательно.
Сказать это вслух было стыдно.
Я, взрослая женщина, с дипломом, с мозгами, двадцать лет подписывала «формальности», потому что муж сказал. Потому что доверяла. Потому что спорить из-за бумаг казалось мелочным. Потому что он раздражался, когда я задавала вопросы.
Мокеев не стал меня добивать взглядом.
— Это распространенная ситуация. Сейчас важно не ругать себя, а восстановить картину. Доверенности могли быть?
— Возможно.
— На продажу, управление счетами, представление интересов?
— Я не помню.
— Хорошо. Будем проверять. Счета, вклады, машины?
— Две машины. Одна его, одна фактически моя, но оформлена, кажется, на него. Счета… Я знаю только про общую карту и один вклад на Олесю. Остальное Александр вел сам.
— Вы имели доступ к семейным финансам?
Я посмотрела на свои руки.
— На бытовые расходы — да. Полностью — нет.
— Вы работали в браке?
— Официально нет. Первые годы иногда помогала с мероприятиями, потом дочь, дом, переезды, приемы, мамины болезни. Все было как-то… — я замолчала, подбирая слово.
— Не оформлено, — сказал Мокеев.
Я подняла глаза.
— Да. Не оформлено.
Это было точнее, чем «не считалось».
Моя жизнь в браке не была оформлена. Ни как труд, ни как вклад, ни как право устать.
Дмитрий Андреевич положил ручку.
— Маша, я скажу прямо. Юридически у вас неплохая позиция, если имущество приобреталось в браке. Но с учетом личности супруга, его статуса, круга знакомых и вашей зависимости от семейной инфраструктуры процесс может быть неприятным. Давление возможно не только прямое.
— Что значит — не только прямое?