— Звонки общих знакомых. Разговоры с дочерью. Попытки представить вас эмоционально нестабильной. Уговоры вернуться «ради семьи». Предложения подписать соглашение быстро и на невыгодных условиях. Возможно, попытки ограничить доступ к документам, счетам, вещам. Давление через вашу будущую работу, если вы ее найдете. Через репутацию.
Я слушала и чувствовала, как каждая фраза не пугает, а наоборот, странно собирает меня.
Потому что это было похоже на Александра.
Не карикатурно. Не преступно. Не грубо. Именно так: правильно, сдержанно, через людей, через «разумные» доводы, через фразы, после которых ты сама начинаешь сомневаться, не сошла ли с ума.
— Он не станет делать что-то грязное, — сказала я. — Наверное.
Мокеев посмотрел на меня поверх очков.
— Возможно, не станет. Но готовиться нужно не к лучшей версии человека, с которым вы разводитесь, а к худшей версии его страха.
Я медленно кивнула.
Худшая версия страха Александра Царева.
Я уже слышала ее утром: «Ты пожалеешь, если начнешь это официально».
— Что мне делать сейчас? — спросила я.
— Первое. Не возвращаться в дом одной, если вы не уверены, что сможете спокойно забрать личные вещи и документы.
— Мне нужно будет вернуться.
— Вернетесь. Но лучше с сопровождающим или после письменного уведомления. Второе. Ничего не подписывать без консультации. Третье. Не писать супругу эмоциональные сообщения. Никаких обвинений, оскорблений, подробностей про третьих лиц. Чем суше, тем лучше. Четвертое. Сохранить все сообщения и звонки. Не удалять. Пятое. Составить список имущества, счетов, машин, ценностей, документов, к которым у вас есть доступ или о которых вы знаете. Шестое. Подумать о текущем проживании и деньгах на ближайшие месяцы.
Деньги.
Это слово ударило неожиданно больно.
В доме Александра деньги как будто просто были. На продукты, на ремонт, на приемы, на Олесю, на подарки, на врачей, на поездки. Я знала цены на хорошую рыбу, на цветы к большому ужину, на репетитора, на платье для официального вечера. Но я почти не знала, сколько стоит начать жить одной.
— У меня есть немного на личной карте, — сказала я. — И квартира мамы.
— Это уже опора.
Опора.
Старая квартира с заедающим замком, рыжей водой и холодной батареей вдруг прозвучала почти роскошью.
— И еще, — добавил Мокеев, — если вы действительно хотите развод, нужно понимать: супруг может попытаться перевести разговор из юридической плоскости в эмоциональную. Вину, дочь, прошлое, «мы же семья», «ты не справишься». Вы должны заранее решить, что отвечать.
— Я не уверена, что справлюсь.
— Это не требуется. Требуется не делать шагов, которые ухудшат ваше положение, пока вы не справляетесь.
Я посмотрела на него внимательнее.
В этой фразе было больше поддержки, чем во всех «держись», которые я слышала за последние годы.
— Вы много таких дел ведете? — спросила я.
— Достаточно.
— И чем они заканчиваются?
Он не стал улыбаться.
— По-разному. Но лучше заканчиваются те, где человек перестает доказывать бывшему супругу свою боль и начинает защищать свои интересы.
Я отвела взгляд.
Доказывать боль.
Как точно.
Вчера, когда Александр не сразу поправил Романова, во мне поднялось почти детское желание: увидь. Пойми без объяснений. Подойди. Назови меня женой так, чтобы все услышали. Признай, что мне больно.
Он не увидел.
И сегодня утром я все еще пыталась объяснить ему, почему больно. Будто если подобрать правильные слова, он наконец скажет: «Да, Маша. Я виноват».
Может быть, когда-нибудь скажет.
Но нельзя строить свободу на ожидании чужого прозрения.
— Я хочу подать заявление, — сказала я.
Мокеев не изменился в лице.
— Сегодня мы можем подготовить первичные документы. Подача зависит от выбранной процедуры и комплекта бумаг. Так как несовершеннолетних детей нет, при согласии обоих супругов можно было бы через загс. Если согласия нет — через суд. С учетом имущественного вопроса будем готовить позицию отдельно. Сначала — расторжение брака и параллельно анализ имущества. Иногда это разводят по этапам.
Я слушала внимательно. Не все понимала сразу, но это уже не был туман. Это была дорога. Трудная, неприятная, с ямами, но дорога.
— Я могу передумать? — спросила вдруг.
Дмитрий Андреевич не удивился.
— Можете. Это ваша жизнь. Моя задача — чтобы любое ваше решение было не из страха и не из давления.
Я кивнула.
И в этот момент телефон в сумке начал вибрировать.
Я не доставала его. Но он вибрировал долго. Переставал. Снова начинал.
Мокеев посмотрел на сумку.
— Супруг?
— Скорее всего.
— Можете посмотреть. Отвечать не обязательно.
Я достала телефон.
На экране было имя Никиты Пономарева.
Не Александр.
Почему-то от этого стало тревожнее.
— Это его помощник.
— Хотите ответить?
— Не знаю.
— Включите громкую связь, если будете отвечать. И предупредите, что рядом юрист, если сочтете нужным.
Я нажала ответ.
— Никита?
— Мария Сергеевна, простите, что беспокою.
Голос у него был напряженный.
— Слушаю.
— Александр Николаевич просит уточнить, где вы находитесь.
Я посмотрела на Мокеева. Он чуть покачал головой.
— Я занята, Никита.
— Он просит адрес.
— Я не буду давать адрес.
Пауза.
На заднем фоне послышался глухой мужской голос. Слов не разобрать, но интонацию я узнала сразу.
Александр был рядом.
— Мария Сергеевна, он волнуется, — сказал Никита уже тише.
Я закрыла глаза.
Волнуется.
Как красиво можно назвать желание контролировать.
— Передайте Александру Николаевичу, что со мной все в порядке.
Еще одна пауза. Шорох. Видимо, Никита прикрыл трубку ладонью, но недостаточно плотно.
— Адрес спроси, — услышала я голос Александра. — Не разговоры веди.
У меня похолодели пальцы.
Дмитрий Андреевич протянул руку ладонью вверх: спокойно, мол, можно завершать.
— Никита, я заканчиваю разговор.
— Мария Сергеевна, подождите…
— Всего доброго.
Я отключилась.
Телефон тут же зазвонил снова. Теперь Александр.
Я смотрела на его имя.
Вчера это имя на экране означало обязанность ответить. Сегодня — испытание.
— Не отвечайте, если не готовы, — сказал Мокеев.