Когда я вышла из офиса, дождь закончился. Асфальт остался мокрым, серым, с рваными отражениями неба. Я стояла у подъезда юридической конторы и пыталась понять, куда идти дальше.
В мамину квартиру.
Не домой.
В квартиру.
Дом пока был словом, которое я не знала, куда поставить.
Телефон зазвонил сразу, будто Александр ждал, когда я выйду из кабинета. На экране снова было его имя.
Я не ответила.
Пошла к остановке.
Через минуту пришло сообщение.
«Никита у твоего подъезда. Он отвезет тебя домой. Без разговоров.»
Я остановилась посреди тротуара.
Люди обходили меня, кто-то недовольно цокнул языком. Я смотрела на экран и чувствовала, как утренний страх возвращается. Не потому что Никита был опасен. А потому что Александр снова распоряжался пространством вокруг меня, будто я была вещью, которую можно доставить по адресу.
Я набрала ответ:
«Я не поеду. По вопросам развода и имущества связывайся с Дмитрием Мокеевым.»
Отправила.
Потом добавила контакт юриста.
Сердце колотилось так, что стало трудно дышать.
Ответа не было долго.
Слишком долго.
Я дошла до остановки, села на мокрую лавку, тут же встала, потому что холод прошел через джинсы. Автобус задерживался. На табло цифры менялись бессмысленно: то семь минут, то двенадцать, то снова шесть.
Телефон молчал.
И это молчание пугало сильнее сообщений.
Когда автобус наконец подошел, я вошла, приложила карту и встала у окна. Свободных мест не было. Папка давила на локоть. В салоне пахло мокрыми куртками, резиной и чьим-то сладким парфюмом.
На третьей остановке телефон ожил.
Не звонок.
Сообщение.
«Ты пожалеешь, что впустила чужого человека в нашу семью.»
Я прочитала и впервые не стала искать в этих словах любовь, спрятанную под злостью.
Чужой человек — это Мокеев.
А Виолетта в моем доме, выходит, была своей?
Я убрала телефон.
У маминого подъезда черная машина стояла на том же месте.
Никита Пономарев ждал у капота. Зонт он не раскрыл, хотя дождь снова начинался мелкой водяной пылью. Увидев меня, он выпрямился.
Я подошла медленно. Не потому что хотела тянуть время. Просто ноги вдруг стали тяжелыми.
— Мария Сергеевна, — сказал он.
— Никита.
— Александр Николаевич просил дождаться вас.
— Я поняла.
— Он хочет, чтобы вы вернулись.
— Я тоже это поняла.
Никита отвел взгляд.
— Простите.
Слово было тихое. Не служебное. Человеческое.
Я посмотрела на него внимательнее.
— За что?
Он помолчал.
— За вчера.
Ветер дернул край моего шарфа.
Вот оно.
Кто-то сказал это.
Не Александр. Не Виолетта. Не гости, которые все видели и ничего не заметили. Никита. Молодой помощник, который вообще не должен был иметь к моей боли никакого отношения.
— Вы ни при чем.
— Я видел бокал, — сказал он так же тихо. — И… до этого тоже многое видел.
У меня перехватило дыхание.
— Никита, не надо.
Не потому что не хотела знать.
Потому что боялась: если он сейчас скажет что-то конкретное, я рассыплюсь прямо у подъезда. Или, наоборот, стану такой холодной, что сама себя испугаюсь.
Он кивнул.
— Я не буду.
Пауза между нами стала неловкой.
В машине сидел водитель. Наверняка смотрел вперед, делая вид, что не слушает.
— Я не поеду с вами, — сказала я.
— Понимаю.
— Тогда зачем стоите?
Никита сжал губы.
— Потому что если я уеду без вас, Александр Николаевич спросит, почему.
— Скажите правду. Я отказалась.
Он почти улыбнулся. Устало.
— Правда не всегда подходит как отчет.
Эта фраза была слишком взрослой для его возраста.
Я вдруг увидела перед собой не просто помощника Александра, а человека, который тоже жил внутри чужих приказов. Конечно, совсем не так, как я. Но механизм был знакомый: ты делаешь, потому что так надо; молчишь, потому что иначе хуже; привыкаешь угадывать настроение до того, как оно станет распоряжением.
— Никита, — сказала я мягко, — я не ваша задача.
Он поднял глаза.
— Для него — да.
— А для себя?
Он не ответил.
Я обошла машину и направилась к подъезду. На ступеньках остановилась.
— Передайте Александру Николаевичу, что я дома.
Никита удивленно посмотрел на меня.
— Здесь?
— Да. Дома.
Я сама не знала, почему сказала это.
Может быть, потому что хотела услышать.
Поднявшись на третий этаж, я открыла дверь с первого раза. Старый замок вдруг поддался легко, будто наконец решил быть на моей стороне.
В квартире было холодно. И тихо.
Я сняла обувь, поставила сумку на кухонный стол, достала папку и блокнот. Потом включила чайник, открыла холодильник и обнаружила там то самое старое масло, банку горчицы и пустую полку.
Надо было купить еды.
Так просто.
Так буднично.
Женщина подает на развод с генералом, а ей все равно нужно купить хлеб, яйца, чай и, желательно, что-то на ужин.
Я взяла лист бумаги и начала писать список.
Хлеб.
Молоко.
Яйца.
Чай.
Гречка.
Стиральный порошок.
Зубная щетка.
На последнем слове рука остановилась.
Зубная щетка.
Я ушла из двадцатилетнего брака без зубной щетки.
И почему-то именно это наконец пробило меня.
Я села за стол, закрыла лицо руками и заплакала.
Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут героини в кино, когда слеза медленно катится по щеке.
Я плакала сдавленно, некрасиво, почти без звука, чтобы соседи не услышали через тонкие стены. Плакала по кольцу на дне бокала. По Олесе, которая сказала: «Ты хоть понимаешь, что делаешь с семьей?» По маме, которая была права. По себе двадцатилетней, в белых туфлях с натертой пяткой. По себе сорокалетней, которая не знала, где лежат семейные счета.
Телефон лежал рядом, экраном вверх.
Он загорелся, когда я еще плакала.
Александр.
Звонок.
Я смотрела на его имя сквозь слезы.
Не ответила.
Потом пришло сообщение.
«Я поднимаюсь.»
Внутри все оборвалось.
Я вскочила так резко, что стул ударился о стену. Подбежала к двери, проверила замок. Закрыт. Цепочка. Накинула цепочку. Потом зачем-то прижала ладонь к двери, будто могла удержать ее собственным телом.
Через минуту внизу хлопнула подъездная дверь.
Шаги на лестнице.
Твердые. Быстрые. Знакомые.
Я знала походку Александра так же хорошо, как когда-то знала его дыхание во сне.