На том конце стало тихо.
Потом Олеся сказала:
— Ты серьезно?
— Да.
— Из-за ревности?
— Нет.
— Тогда я не понимаю.
— Знаю.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь с семьей?
Эта фраза была не ее.
Александра.
Но произнесла ее моя дочь.
Я вдохнула медленно. Так, как училась дышать, когда Олеся маленькая падала, разбивала коленку и кричала, а мне нужно было сначала успокоить ее, потом себя.
— Я понимаю, что больше не могу жить так, как жила.
— А как ты жила? — резко спросила она. — У тебя был дом, папа, нормальная жизнь. Ты никогда не работала как все, не пахала, не считала копейки. Папа все для нас делал.
Я закрыла глаза.
Вот и оно.
Не злость. Не предательство. Просто правда, которую дочь видела снаружи.
— Да, — сказала я. — Он много делал.
— Тогда почему ты так с ним?
— Олеся, я не хочу сейчас говорить с тобой против отца.
— Конечно. Потому что сказать нечего.
У меня перехватило дыхание.
Но я не позволила себе ответить болью на боль.
— Дочка, я люблю тебя. И понимаю, что ты злишься. Но я не буду оправдываться по телефону и не буду втягивать тебя в наш конфликт. Когда захочешь поговорить лично, я буду здесь.
— В бабушкиной квартире?
— Да.
— Папа сказал, там холодно и опасно.
Я почти услышала Александра.
— Там холодно, но не опасно.
— Ты упрямая.
— Возможно.
— Мам…
В ее голосе на секунду появилась маленькая девочка, которая когда-то прибегала ко мне ночью после страшного сна.
— Вы правда можете развестись?
И вот тут мне захотелось заплакать.
Не из-за Александра. Из-за нее. Из-за того, что наши взрослые ошибки всегда прилетают детям, даже если дети уже выше нас ростом и давно умеют спорить.
— Да, Олеся, — сказала я тихо. — Правда можем.
Она отключилась первой.
Я долго держала телефон у уха, хотя там уже были короткие гудки.
Потом положила его рядом с документами.
В квартире стало еще холоднее.
Я поднялась, включила батарею на кухне сильнее, хотя она почти не слушалась, и пошла к шкафу в прихожей. Там на верхней полке лежал старый плед. Я сняла его, вытряхнула пыль и завернулась, как в детстве, когда болела и мама приносила мне чай с малиной.
Только малины не было.
Мамы не было.
Дома не было.
Зато были документы.
И встреча с Дмитрием Мокеевым через три часа.
Я позвонила ему сама.
Номер мне дала еще ночью моя старая знакомая Ирина. Я написала ей коротко: «Нужен хороший семейный юрист. Срочно». Она не стала задавать вопросов. Просто прислала контакт и одну фразу: «Он спокойный. Не мясник. Но свое дело знает».
Спокойный мне подходил.
Мясника я и так двадцать лет видела дома, просто не сразу поняла.
Дмитрий ответил после третьего гудка.
— Мокеев Дмитрий Андреевич.
Голос оказался низким, без раздражения. Деловой, но не сухой.
— Здравствуйте. Меня зовут Мария… — я запнулась. — Маша Жданова. Мне ваш номер дала Ирина Соловьева.
Я впервые назвалась девичьей фамилией постороннему человеку.
На другом конце не удивились.
— Да, Ирина предупреждала, что вы можете позвонить. Слушаю вас.
— Мне нужна консультация по разводу.
Слово во второй раз далось легче. Ненамного, но легче.
— Брак официальный?
— Да.
— Дети несовершеннолетние есть?
— Нет. Дочери девятнадцать.
— Имущество совместное?
Я посмотрела на папку с документами на столе.
— Да. Дом, счета, машины, возможно, еще что-то. Я не все знаю.
— Понимаю. Супруг в курсе вашего намерения?
— С сегодняшнего утра.
— Реакция?
Я усмехнулась.
— Приказал вернуться.
Дмитрий Мокеев помолчал.
— Кто ваш супруг?
Я не хотела произносить это так, будто прошу особого отношения. Но не произнести было нельзя.
— Александр Николаевич Царев.
Пауза стала чуть длиннее.
— Генерал Царев?
— Да.
— Тогда лучше не тянуть. Вы можете подъехать сегодня?
— Да.
— В двенадцать тридцать. Возьмите паспорт, свидетельство о браке, документы на имущество, какие есть. Ничего оригинального пока никому не отдавайте. Если супруг или его представители будут требовать встречи до консультации, не соглашайтесь на разговор без свидетелей и не подписывайте ничего.
Я сжала ручку кружки.
— Он не станет…
Я хотела сказать: «Он не станет так». Но остановилась.
Я вчера тоже думала, что он сразу поправит гостя.
— Хорошо, — сказала я. — Я приеду.
— Адрес отправлю сообщением.
— Спасибо.
— Мария Сергеевна?
От этого обращения я вздрогнула. Вчера так называла меня Виолетта. Но Дмитрий сказал иначе. Просто официально.
— Да?
— Постарайтесь по дороге никому не объяснять свою позицию в сообщениях. Особенно эмоционально. Сейчас каждое слово может потом всплыть не там, где нужно.
Я посмотрела на экран телефона, где висели непрочитанные сообщения от Александра.
— Поняла.
После звонка я аккуратно сложила документы в папку. Слишком аккуратно. Как будто порядок бумаг мог удержать меня от паники.
Потом пошла в мамину комнату искать одежду.
В шкафу было несколько моих старых вещей. Я оставила их здесь в разные годы: светлый свитер, джинсы, которые стали тесноваты, черное платье для «на всякий случай», шерстяной шарф. Джинсы застегнулись с трудом, свитер сел свободно. В зеркале я выглядела непривычно: без укладки, без украшений, без тщательно подобранного образа жены Александра Царева.
Просто женщина сорока лет.
Уставшая.
Испуганная.
Но живая.
Я собрала волосы в низкий хвост, нашла старую сумку мамы — кожаную, коричневую, тяжелую. Положила туда папку, паспорт, телефон, кошелек.
Перед выходом остановилась у зеркала в прихожей.
На секунду мне показалось, что за моей спиной стоит мама. Не призраком, нет. Просто памятью. В домашнем халате, с усталыми глазами, но тем самым прямым взглядом, который всегда мешал мне врать.
Когда я впервые привела к ней Александра, она потом долго мыла чашки и молчала. А вечером сказала:
— Сильный он. Только ты рядом с ним себя не потеряй.
Я тогда обиделась.
— Мам, ну что ты начинаешь? Он меня любит.
Она вздохнула:
— Любовь, Машенька, это когда тебе рядом просторнее, а не теснее.
Я не поняла.
Двадцать лет не понимала.