А потом я собралась. Служанки складывали сумки недолго — платье (тёмно-синее, шерстяное, с серебряной вышивкой по вороту — нарядное, но не праздничное), тёплая накидка из серого сукна, саквояж из плотной кожи, видавший не одну поездку. Я положила туда смену белья, гребень для волос, маленькое зеркальце в медной оправе и пузырёк с настойкой от головной боли — на всякий случай. На прощание Дирк подал мне карточку-портал, и его пальцы на миг задержались на моих.
— Если что, тётя, дайте вестника. Я приду.
— Знаю, — сказала я. — Но ничего не случится.
Он улыбнулся — той редкой улыбкой, какую я видела только в минуты настоящей радости. Мы оба знали, что слова о том, что ничего не случится, — ложь. Что-то случалось всегда, но сейчас я хотела поверить в затишье.
Я решила, что в столицу поеду одна. Не для того, чтобы работать, а чтобы жить. Хотя бы несколько дней. Дирк оставался в усадьбе — он уже не мальчик, ему можно доверить дом, и он сам настоял на этом, сказав: «Вы слишком долго всё тянули одна, тётя. Теперь пусть кто-то тянет за вас».
Перед отъездом я вышла в сад. Снег почти растаял, только в тени под забором белели последние островки — грязные, ноздреватые, похожие на старый ватин. Набухшие почки на ветках обещали зелень, и если прищуриться, можно было разглядеть бледно-зелёный налёт на ивовых прутьях. Птицы щебетали — уже не робко, как в феврале, а во весь голос, споря и перекликаясь. Солнце грело по-настоящему, а не только светило: я стояла на крыльце без накидки и чувствовала, как теплеют плечи, как расходятся по спине медленные, ленивые лучи. В такую погоду даже старые раны перестают ныть. Даже мысли становятся мягче.
Я вернулась в дом, взяла карточку-портал. Тонкая пластинка из полированного чёрного дерева с гравировкой столичного адреса — Дамиан подарил её месяц назад, и я носила её во внутреннем кармане, ближе к сердцу. Магия перехода обожгла пальцы привычным холодком, и на мгновение мир сжался до точки, а потом выдохнулся обратно.
Мгновение — и я уже стояла на крыльце столичного особняка. Высокие двери из морёного дуба, знакомый узор кованых петель, запах мокрого камня и первых цветов из палисадника — там, под окнами, уже проклюнулись жёлтые головки мать-и-мачехи. Дверь открылась, будто меня ждали. Дворецкий поклонился — не чопорно, а тепло, как родне:
— Лорд Эверетт ожидает вас в малой гостиной, госпожа Карантар. Прикажете подать чай или сначала проводить вас в отведённые комнаты?
— Сначала к лорду Эверетту, — сказала я, протягивая саквояж. — Чай потом.
Я прошла по длинному коридору, мимо портретов, которые уже начинала узнавать в лицо — чопорные предки Дамиана с одинаково прямыми носами и внимательными глазами. Полы здесь были устланы мягкими дорожками, и шаги тонули в тишине. В малой гостиной горел камин — не для тепла, для уюта. Пламя негромко потрескивало, отбрасывая на стены пляшущие тени. В воздухе пахло сухими яблоневыми поленьями и лавандой — от саше, что лежали в фарфоровых вазах.
Дамиан стоял у окна и смотрел на улицу, где тоже таял снег и бежали ручьи. Он был в домашнем сюртуке тёмно-зелёного цвета, без галстука, и это мелкое нарушение этикета показалось мне важнее любых слов. Он обернулся, и я увидела в его глазах ту же надежду, что чувствовала сама. Спокойную, тёплую, без надрыва. Без той лихорадочной жадности, с какой молодые бросаются навстречу чувствам — мы оба были слишком взрослыми для такой торопливости. Это было другое: уверенное, как земля под ногами после долгой дороги.
— Вы приехали, — сказал он.
— Да, — ответила я.
И это простое слово вместило всё: и дорогу, и весну, и недели переписки, и те долгие вечера, когда я смотрела на синий огонёк вестника и думала: написать или подождать? А теперь не нужно было ни писать, ни ждать. Я была здесь.
Он шагнул ко мне, и я шагнула к нему, и между нами оставалось ещё достаточно пространства для воздушного поцелуя или лёгкого рукопожатия, но вместо этого Дамиан просто взял мою руку — крепко, сухо, без излишней нежности — и поднёс к губам. Я почувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань перчатки. Нежнее этого жеста ничего не было.
Мы стояли друг напротив друга у окна, и за спиной Дамиана таял последний снег на столичных крышах, и капель выстукивала что-то монотонное и успокаивающее. Я понимала, что весна принесла не только тепло и свет, но и что-то ещё. Что-то, чему я не давала имени, но что уже пустило корни в моём сердце — не резко, не требовательно, а так, как прорастают семена в оттаявшей земле: незаметно, а потом вдруг оказывается, что без них уже не представить сада.
Как сад, который просыпается после долгой зимы. Как надежда, которая не требует доказательств. Как жизнь, которая продолжается — просто, буднично и чудесно одновременно. И в этом было главное: я не боялась. Ни того, что будет завтра, ни того, как мы посмотрим друг на друга через неделю, когда пройдёт первая радость от встречи. Я просто стояла в малой гостиной, чувствуя тепло его руки и каминный жар, и знала — всё хорошо. Пока — хорошо. А остальное придёт следом, как весна приходит за зимой.
Ужин подали в малой столовой — той самой, где мы уже ели в мой первый приезд. Комната была меньше парадной, но оттого уютнее: стены обшиты тёмным дубом, на них — несколько гобеленов с охотничьими сценами, вытертых до мягкой ворсистости. За окном темнело, но весенние сумерки были светлыми, с сиреневым оттенком, какой бывает только в марте, когда небо ещё не потеряло зимней прозрачности, но земля уже дышит теплом. Свечи на столе горели ровно, их пламя не колыхалось, будто воздух в комнате замер в ожидании. Тяжёлые серебряные подсвечники отражались в тёмной полировке столешницы, и эти отражения казались мне маленькими окнами в другой, неподвижный мир.
— Сегодня готовили ваш любимый суп, — сказал Дамиан, когда слуга разлил по тарелкам дымящийся бульон с зеленью. Слуга двигался бесшумно, с той выученной грацией, какая бывает у старых лакеев, знающих привычки хозяина. — Я запомнил.
— Вы внимательны, — ответила я, берясь за ложку.