Я вдруг поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такой лёгкости. Не потому, что дела сделаны — они никогда не кончаются, и я знала это лучше других. В усадьбе всегда находилось что-то требующее моего присутствия: то приказчик с сомнениями, то письмо от поставщиков, то Веланд с новой гипотезой о катакомбах. Не потому, что я сдала дела — я не сдаю их никому, даже Дирку, хотя он и надёжен. А потому, что здесь, рядом с Дамианом, я могла не думать о том, какой меня видят. Могла просто быть — без роли, без маски, без того невидимого венца, который я носила столько лет, что он прирос к вискам.
— Вы улыбаетесь, — заметил он.
— Улыбаюсь? — Я подняла руку к лицу, будто проверяя — правда ли. Пальцы коснулись уголка губ, и я почувствовала, что он тёплый, мягкий.
— Да. Это хорошо.
Он сказал это так просто — «это хорошо», — будто улыбка была подарком, а не чем-то самим собой разумеющимся. Я опустила взгляд на чашку в руках, на тёмную гладь чая, в которой дрожало отражение свечи. Но улыбка не исчезла. Она осталась где-то внутри, тёплая, как этот вечер, как его голос, как чашка чая в руках. Я чувствовала её в уголках глаз, в спокойной тяжести век, в том, как расслабились пальцы, сжимавшие ручку чашки.
Мы помолчали ещё немного. Камин тихо щёлкал углями. Где-то на улице прокричала ночная птица — резко и сразу смолкла. Я подумала, что в таких вечерах нет ничего особенного — обычный ужин, обычный разговор. Но именно в этой обычности и было что-то драгоценное. Не праздничное, не событийное — а настоящее. Жизнь, которая идёт своим чередом, и в ней нашлось место для двоих.
Позже, когда я поднялась в свою комнату, всё ещё чувствовала эту лёгкость. Я прошла по устланному ковром коридору мимо закрытых дверей (где-то там, за одной из них, спал Дамиан), вошла в отведённые мне покои. Комната была незнакомая, но уже привычная — с высоким окном, выходящим в парк, с тяжёлыми портьерами цвета лесной зелени, с большой кроватью под балдахином, застеленной свежим льняным бельём, пахнущим лавандой.
Я стояла у окна, глядя на весенние сумерки. Небо за ночь успело посветлеть — из сиреневого стать тёмно-синим, с одной-единственной яркой звездой над самой крышей. Внизу чернели ещё не распустившиеся кусты, но в воздухе уже чувствовался тот сладковатый запах, какой бывает перед самой оттепелью. Я распахнула форточку — в лицо ударил свежий, чуть сырой ветер, и я вдохнула его полной грудью, как весной в усадьбе, когда открываешь все окна после долгой зимы.
И думала, что, кажется, начинаю понимать, о чём говорят люди, когда произносят слово «счастье». Не громкое, не пафосное, не то, о котором пишут в романах или поют менестрели. Оно было тихим, как этот вечер. Как его голос, когда он сказал «это хорошо». Как моя улыбка, которую я так долго прятала — от чужих, от себя, от привычки быть сильной и несгибаемой.
Счастье не кричит. Оно приходит незаметно, кладёт руку на плечо и просто остаётся. Сколько сможет. А ты стоишь у окна в чужом, но уже родном доме, слушаешь, как дышит весенняя ночь, и не просишь у неё ничего, кроме того, чтобы это продолжалось. Хотя бы немного. Хотя бы вот так — тихо, по-настоящему, без обещаний.
Я закрыла форточку, разделась и легла. Простыни были прохладными, но я скоро согрелась. Сквозь щель в портьерах пробивался серебряный свет, и я смотрела на него, пока глаза не закрылись сами. Засыпая, я подумала: завтра мы пойдём в парк. Будем смотреть на первые цветы. И это будет хороший день. Не потому, что случится что-то особенное. А потому, что я буду с ним. И он со мной. И весна — такая долгожданная, такая новая — только начинается.
Глава 2
На следующий день после обеда Эверетт повёл меня в театр. Мы вышли из дома, когда солнце уже клонилось к закату, но весенний день ещё держался — светлый, прозрачный, с длинными тенями от домов. Ветер стих, и воздух казался плотным, как вода в пруду перед грозой. Дорога заняла не больше четверти часа: мы прошли пешком, не спеша, потому что Дамиан сказал, что экипажем теснее и шумнее, а хорошая погода бывает не каждый день. Я согласилась — мне хотелось пройтись, посмотреть на столичные улицы, на прохожих, на витрины лавок, где уже выставили весенние товары: лёгкие шали, плетёные корзины для пикников, цветочные горшки с первой рассадой.
Театр стоял на главной площади, старинное здание из серого камня с высокими колоннами и барельефами, изображающими муз. Вход был украшен гирляндами из искусственных цветов — к премьерному сезону, наверное. Швейцары в синих ливреях распахивали двери, и изнутри вырывался тот особенный театральный запах: смесь воска, духов, старого дерева и едва уловимой пыли от занавеса. В фойе было многолюдно, но без толкучки — гости двигались плавно, как в замедленном танце, останавливаясь, чтобы обменяться поклонами и короткими фразами.
Опера называлась «Испытание любовью» — история об эльфийской принцессе и оборотне. Дамиан сказал, что это новая постановка, премьера прошла месяц назад, и все только о ней и говорят. Я слышала это имя в письмах знакомых, но сама ещё не видела. Признаться, я не была большой любительницей оперы — слишком много голоса, слишком много чувств напоказ. Но Дамиану явно хотелось показать мне что-то особенное, и я не стала возражать.
Театр был полон. Ложи, партер, ярусы — всё сияло огнями, драгоценностями, шёлком. Люстры в несколько рядов свисали с потолка, и их свет дробился в хрустальных подвесках, разливая по залу золотистое мерцание. Дамы в ярких платьях — изумрудных, рубиновых, лавандовых — сидели, чуть наклонив головы, чтобы лучше видеть сцену, и веера в их руках двигались то быстрее, то медленнее в такт разговорам. Мужчины в строгих костюмах — тёмные камзолы, белые жабо, запонки с камнями — переговаривались вполголоса, кивали знакомым, иногда поглядывали в программки.