Фейри сидел напротив меня, выпрямив спину, будто аршин проглотил, и сложив руки в черных перчатках одна на другую. Пальцы у него были костлявые и очень бледные, с длинными ногтями. Я уставилась на них, лишь бы не смотреть ему в лицо. Тело одеревенело, будто я и впрямь обратилась в лед. Мне стало тесно в собственной коже, и я нервно теребила рукав, в котором всегда прятала моток ниток на случай крайней необходимости. Скрипач заиграл новую балладу – резкую, безжалостную, как зимний ветер. От каждого взмаха смычка по коже бежали мурашки.
– Ты выросла, – сказал фейри, разглядывая меня без стеснения. – И похорошела. Но мне интересно: осталась ли во взрослой женщине те смекалка и дерзость, что были у маленькой девочки?
Фейри выглядел так, будто с нашей последней встречи не прошло и дня. Посторонний мог бы дать ему двадцать лет или даже меньше, но я знала, что он гораздо старше. Возможно, куда старше, чем я могла вообразить. В этой простой обстановке он казался совершенно непринужденным, хотя его дорогой черный сюртук и голубой шелковый шейный платок больше подошли бы для светского раута, чем для заведения на окраине Дьявольского акра. Волосы холодного льняного оттенка были короче, чем двенадцать лет назад, но все еще достаточно длинны, чтобы завязать их на затылке черной шелковой лентой. Светло-голубые, с аквамариновым отливом глаза были испещрены темными прожилками, расходившимися от зрачков. Из-за этого они казались гранеными подобно алмазам: когда фейри поворачивал голову, свет играл на этих гранях, заставляя их сверкать. На фоне алебастровой бледности угольно-черные ресницы выглядели почти пугающе. Их длинная бахрома неудержимо притягивала взгляд к этим драгоценным камням – его глазам. Чем дольше я вглядывалась, тем более чужеродным он казался здесь, в этом человеческом месте.
Я огляделась, чтобы понять, какое впечатление он производит на остальных. К моему удивлению, никто даже не задерживал на нем взгляд. И тут я заметила узоры наваждения, вышитые на его воротнике и рукавах. Должно быть, для остальных они делали его более человечным, чем для меня. Такова природа этих чар: они перестают действовать на тех, кто уже видел истинный облик. А я увидела его двенадцать лет назад. Но стоило мне отвести взгляд, и на периферии зрения он начинал меняться. На лице проступали морщины. Ослепительную белизну волос смягчали золотистые отблески. Он оставался красивым, даже прекрасным, но уже не сверхъестественным.
От этого эффекта меня передернуло.
Эмма – девушка, которая обслуживала меня здесь и прежде, – принесла нам горячий чай. Она неодобрительно поджала губы, переводя взгляд с меня на моего странного спутника. По крайней мере, она явно понимала: этот гость не из числа обычных посетителей. Я без труда прочла ее подозрения и покраснела, хотя ничего более далекого от истины и быть не могло.
– Ужин? – спросила она, и это слово прозвучало из ее уст как обвинение.
– Принесите моей спутнице лучшее, что у вас есть, – сказал фейри, глядя на меня. – А мне свежей клубники в сахарной пудре.
– Свежей…– У Эммы округлились глаза.– Сэр, сейчас же март.
– Загляните в свои кладовые, милая, – невозмутимо парировал он и отпустил ее легким взмахом руки.
Эмма с видом глубокого возмущения направилась на кухню. Меня вдруг потянуло ухватиться за ее фартук и оттащить обратно, умолять не оставлять меня с ним наедине. Видеть его здесь, в таком заурядном и знакомом месте, было непривычно до рези в глазах. Словно он не мог существовать вне темных закоулков, заснеженных лесов или страниц сказочных книг. Какая-то глупая часть меня верила, что, пока я держусь на свету, среди толп людных лондонских улиц, ему меня не достать. Трудно найти место, менее похожее на сказку, и все же он сидел здесь и внимательно разглядывал меня, сведя тонкие темные брови к переносице.
– Ты почти не моргала последние десять минут, – произнес фейри, склонив голову набок.
От этого движения его тонкие белые волосы сместились, обнажив заостренный кончик уха и синий камень, свисающий с мочки, словно сосулька.
– У тебя жар? Ты и правда выглядишь пугающе бледной, но я не лучший судья в таких вещах. Вы, смертные, такие хрупкие создания. И какая же ты худая. Тебе бы лучше питаться.
Я все еще не могла до конца поверить, что он настоящий. В глубине души я надеялась, что это мираж, порожденный холодом, сковавшим мое сознание.
– Почему ты так на меня смотришь?
Он взмахнул рукой; на каждом пальце сверкало по серебряному кольцу.
– Думала, я не вернусь? Думала, я забыл о нашей сделке?
– Двенадцать лет, – прошептала я.
Двенадцать лет вздрагиваний от каждой тени и шепота в глубине сознания. Двенадцать лет вопросов: не приснилось ли мне все это, не сошла ли я с ума. Двенадцать лет… и да, я начала надеяться, что он может забыть. В конце концов, что значит одна окаменевшая от страха восьмилетняя девочка для бессмертного фейри?
Оказалось, больше, чем мне хотелось бы верить.
– Моя тетя не может говорить, – сказала я. – Она даже есть сама не в состоянии. Ее держат в лечебнице, как зверя в клетке.
Разглядывая меня, он провел указательным пальцем по нижней губе.
– И разве это не приносит тебе утешения? Она больше никогда не причинит тебе вреда. Разве не этого ты у меня просила?
– Я никогда не просила тебя…
Я с трудом сглотнула.
– Мне было восемь лет. Я не понимала…
– Что ж, однако ты понимала, как сплести заклинание призыва.
Его голос потерял долю отполированной легкости, стал глубже, выдавая его истинный возраст.
– Ты знала, к каким силам взываешь. Когда ты заключила со мной сделку, я заглянул тебе в сердце и понял, чего ты на самом деле хотела. Ты хотела, чтобы она страдала так же, как заставляла страдать тебя.
– Я была ребенком и чувствовала, как чувствуют дети – слишком остро, без полутонов. Мне было больно и страшно, и я хотела от нее избавиться. Я не осознавала последствий!