Книга «Мрачные ноты», автор — Пэм Гудвин. — стр.3
– Мне надо в школу, придурок. – Несмотря на леденящий душу страх, я выпрямляюсь, расправляя плечи. – А тебе стоило бы спросить, почему Лоренцо спит в постели нашей матери, почему он лапает меня и почему я кричала, чтобы он остановился.
Я следую за взглядом Шейна, который смотрит на своего друга. Выцветшие чернила татуировок, едва различимых под темной тенью бакенбард, покрывают лицо Лоренцо по бокам. Но недавно набитая надпись на его горле такая же черная, как и его сверкающие злобой глаза. «Уничтожу», – гласит она. И по его взгляду я понимаю, что это обещание.
– Она снова ко мне приставала. – Лоренцо смотрит на меня с неприкрытым злорадством. – Ты же знаешь, какая она.
– Это полная чушь! – Я поворачиваюсь к Шейну с мольбой в голосе. – Он не оставляет меня в покое. Как только ты отворачиваешься, он срывает с меня одежду и…
Шейн хватает меня за шею и толкает лицом в дверной косяк. Я пытаюсь увернуться, но он настолько силен в своей ярости, что я врезаюсь в острый угол.
Губу пронзает резкая боль, и, почувствовав вкус крови, я задираю подбородок, чтобы не запачкать одежду.
Он отпускает меня, глядя осоловелым взглядом из-под отяжелевших век, но его ненависть вонзается в мое тело подобно острому кинжалу.
– Если ты еще хоть раз выставишь напоказ свои сиськи перед моими друзьями, я их отрежу к чертям собачьим. Усекла?
Я прижимаю руку к груди, и у меня перехватывает дыхание, когда ладонь проскальзывает в широкий вырез рубашки. Не хватает как минимум двух пуговиц. Черт! В академии внесут в мое дело дисциплинарное замечание или хуже того – исключат. Я отчаянно осматриваю кровать и пол в поисках маленьких пластиковых горошин в груде разбросанной одежды. Мне их никогда не найти, и, если я сейчас же не уйду, будет еще больше крови и недостающих пуговиц.
Я разворачиваюсь и бегу через комнату Шейна, его яростные крики меня лишь подгоняют. В гостиной хватаю свою сумку с дивана, на котором сплю, и на следующем вдохе выскакиваю на улицу, облегченно выдыхая в серое небо. Солнце взойдет только через час, и на пустынной улице тихо.
Шагнув на лужайку перед домом, я стараюсь выбросить из головы последние десять минут, мысленно складывая их в чемодан. Такой старомодный, обтянутый коричневой кожей, с маленькими коричневыми пряжками. Затем представляю, как чемодан стоит на крыльце. Он останется здесь, потому что такую тяжесть мне не снести.
Я совершаю короткую пробежку до 91-го маршрута, и если потороплюсь, то до следующего автобуса успею еще проведать Стоджи.
Обходя выбоины на живописных зеленых улицах, я прохожу мимо рядов коттеджей и узких прямоугольных домов, которые выкрашены в разные яркие цвета и украшены характерными для южных штатов символами. Кованые перила, газовые фонари, подъемные оконные створки и фронтоны с декором в виде резных завитков – все это можно разглядеть, если не обращать внимания на покосившиеся веранды, граффити и гниющий мусор. Пустые, заросшие земельные участки, подобно следам оспы, обезображивают городской пейзаж и служат напоминанием о последнем урагане. Но отголоски старого Тримейя процветают в плодородной почве, истории культуры и улыбках людей, которые многое пережили и называют окраины города своим домом.
Таких людей, как Стоджи.
Я подхожу к двери его музыкального магазина и обнаруживаю, что она не заперта на засов. Несмотря на отсутствие покупателей, он открывает магазин, как только просыпается. В конце концов, этим он зарабатывает себе на жизнь.
Когда я вхожу, над моей головой звенит колокольчик, и внимание непроизвольно устремляется к старому роялю «Стейнвей» в углу. Сколько себя помню, я каждое лето стучала по его клавишам, пока моя спина не начинала болеть, а пальцы не теряли чувствительность. В конечном итоге эти визиты в магазин превратились в работу. Я обслуживаю его покупателей, веду бухгалтерию, занимаюсь учетом товаров и делаю все, что ему необходимо. Но только летом, когда у меня нет возможности зарабатывать другим способом.
– Айвори? – Хриплый баритон Стоджи разносится по маленькому магазинчику.
Я кладу ломоть бананового хлеба на стеклянный прилавок и кричу в сторону дальнего конца помещения:
– Только занесла завтрак.
Шарканье мягких кожаных туфлей сигнализирует о его приближении, и из задней комнаты появляется сгорбленная фигура Стоджи. Этому мужчине девяносто, а он по-прежнему может передвигаться по магазину, словно его немощное тело не страдает от артрита.
Мутный блеск темных глаз свидетельствует о плохом зрении, но по мере приближения его взгляд мгновенно замечает недостающие пуговицы на моей рубашке и рану на распухшей губе. Морщины под козырьком бейсболки становятся глубже. Он уже и раньше видел подарки от Шейна, и я так благодарна, что Стоджи не задает лишних вопросов и не выказывает жалости. Возможно, я единственная белая девушка в этом районе, и я абсолютно точно единственный ребенок, который здесь учится в частной школе, но на этом различия заканчиваются. Мой жизненный опыт настолько же обычен для Тримейя, как и бусы, разбрасываемые на Бурбон-стрит во время карнавала Марди Гра.