Лея схватилась за мою рубашку, комкая ткань на груди, пытаясь оттолкнуть. А потом неумело, но жадно ответила на поцелуй, и по мне рассыпались огоньки. Я едва мог сам себя контролировать.

Наши сцепленные ладони пульсировали, кровь перетекала туда и обратно, и с каждой секундой связь между нами натягивалась все сильнее.

Я чувствовал Лею всю. Целиком. Ее бешеное сердцебиение все еще существовало, и кровь текла по живым венам.

Глава 4

Морвейн

Оторвавшись от ее губ, я повел поцелуй ниже, по линии челюсти, вдоль шеи, обжигая дыханием влажную кожу. Она запрокинула голову, и я услышал тихий, сдавленный стон.

Мои губы нашли точки на шее, что я сделал на балу. Они уже зажили, но все еще чуть проступали. Мой почерк.

— Укус, — произнесла Серафина за моей спиной, и в ее голосе звучало удовольствие. — Взаимный.

Я прижался губами к пульсирующей точке и медленно, не торопясь, погрузил клыки в шею Леи. На балу я пил жадно, торопливо, считая секунды. А сейчас я входил в нее плавно, ощущая каждый миллиметр.

Ее кровь хлынула мне на язык. Горячая. Сладкая. И по телу разлилось тепло, забытое столетиями.

Лея выгнулась, прижавшись ко мне, и я обхватил ее за талию, притянул ближе. Сквозь тонкую ткань ночнушки я чувствовал каждый изгиб.

Я сделал два глотка и заставил себя остановиться, хотя мое тело требовало еще. Разомкнул зубы, провел языком по ранке, закрывая ее, и поднял голову.

Лея смотрела на меня мутным, поплывшим взглядом, губы приоткрылись, дыхание сбилось. И тут я понял, что она не играет. Не изображает. Она действительно чувствует нашу связь, и это выбило почву под ногами.

— Теперь ты, — шепнул я, расстегивая верхние пуговицы рубашки и обнажая шею. — Кусай, Одуванчик. Сильнее.

Она несколько секунд медлила, а потом неуверенно потянулась к моей шее, коснулась губами кожи. Невесомое прикосновение прошило меня насквозь молнией. Ее новые клыки вошли неумело, не с первого раза. И эта неловкость оказалась… возбуждающей?

Моя кровь попала ей на язык, и я почувствовал момент, когда связь замкнулась. Руки непроизвольно сжались на ее бедрах, притягивая еще ближе, и она тихо застонала мне в шею, не отрываясь, глотая мою кровь. Тихий стон вибрацией прошелся по моей коже, едва не заставив меня потерять остатки четырехсотлетнего самообладания.

— Достаточно, — произнес Каллас.

Я мягко отстранил Лею, придерживая за плечи, потому что она пошатнулась. Ее губы были перемазаны, огромные, шальные, зрачки расширены так, что от синевы осталось только тонкое кольцо. Она тяжело дышала, и я подумал, что за всю свою жизнь видел немало красивых женщин, но ни одна из них не выглядела так, как этот одуванчик с черными губами и безумными глазами.

— Связь подтверждена, — сказала Серафина, и в ее голосе промелькнуло легкое разочарование, будто она ожидала другого финала.

— Полнолуние через три недели. — Каллас захлопнул блокнот. — Церемония должна быть проведена в установленном порядке. Мы вернемся.

— С нетерпением жду, — искренне улыбнулся я.

Палач открыл дверь, пропуская старших. Я их проводил и убедился, что они уехали.

И только тогда я выдохнул.

Вернувшись обратно, увидел, что Лея стояла посреди гостиной, все еще с перемазанными губами, у нее мелко дрожали руки. Девушка подняла ладонь, посмотрела на уже затягивающийся порез.

— Это...

— Иди умойся. И переоденься наконец.

Она открыла рот, но передумала что-то говорить, развернулась и ушла, забрав с собой мой пиджак.

Я дождался, пока ее шаги стихнут наверху, и сел в кресло.

Связь. Настоящая.

Я рассчитывал на ритуальную имитацию, которую можно расплести через неделю. Вместо этого получил полноценную привязку. Нерушимую. Двустороннюю. Это значило, что я буду чувствовать ее, а она — меня. Постоянно. Что бы мы ни делали и где бы ни находились. Наши эмоции будут перетекать друг в друга, и со временем это станет только сильнее.

Столько лет я был один. И теперь в моей голове поселился маленький злой Одуванчик. Великолепно.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза, прислушиваясь к связи, что гудела внутри. И чувствовал ее — наверху. Сейчас Лея в ванной, сидит на краю и трогает место укуса на шее, а внутри у нее такой хаос, что мне хотелось одновременно рассмеяться и напиться.

А еще… я чувствовал другое. Жизнь. Ее кровь, текущую по человеческим венам. Тепло, которое уйдет через три месяца, когда обращение завершится и она станет такой же, как я: холодной и мертвой.

Три месяца.

Непрошеная, нелогичная и совершенно безумная мысль ворвалась в голову сама. Я знал о таком лишь теоретически, видел дважды за четыре столетия, и оба раза это было случайностью, аномалией, чудом, в которое вампиры не верят.