Я лежала в своей комнате на втором этаже их дома. Сквозь неплотно задвинутые ставни пробивался бледный утренний свет, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. В доме было тихо, если не считать уютного поскрипывания половиц — наверняка Лия и Лана уже проснулись и хлопочут внизу, готовя завтрак.
Я села на кровати, свесив ноги. Половицы отозвались знакомым коротким скрипом. Из окна, выходящего на задний двор, доносился первый, еще неспешный звон металла. Кузня стояла всего в паре десятков шагов от дома, и отец, как обычно, уже был на ногах. Ритмичный «дзынь-дзынь» молота о наковальню был для меня лучшим лекарством от ночных кошмаров. Здесь, в этой деревне, всё было понятным и осязаемым. Здесь я была просто Нес, дочерью мастера.
Я провела ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна. Тень огромных крыльев всё еще стояла перед глазами, но запах свежего хлеба снизу и родной гул кузни за окном заставляли верить, что это лишь игра воображения.
— Всего лишь сон, — прошептала я, вставая.
Я плеснула в лицо ледяной водой из кувшина. Холод помог окончательно отогнать остатки черного тумана, который всё еще пытался затянуть её обратно в сон. Я подняла голову, глядя на своё отражение в небольшом мутном зеркальце над умывальником.
На меня смотрело лицо, которое казалось слишком изящным для закопченной деревенской кузницы. Кожа, бледная и чистая, как дорогой фарфор, сейчас была влажной от воды, а на щеках играл легкий румянец. Но главной моей особенностью были глаза — пронзительно-голубые, словно два ярких сапфира, в которых, казалось, застыл свет ясного неба.
Я надела своё простое платье из бежевого льна с пышными рукавами. Мои густые темные волосы, длинными волнами спадающие ниже талии, всё еще хранили едва уловимый запах древесного дыма и раскаленного металла. Я привычно и быстро перехватила их, заплетая в тугую косу — так они не мешали ни у печи, ни за горном. Поверх платья я затянула коричневый кожаный корсет на шнуровке. Он не только защищал одежду и поддерживал спину при тяжелой работе, но и подчеркивал мою тонкую, изящную фигуру, придавая ей сходство с хрупкой, но смертоносной статуэткой, выкованной из самой лучшей стали.
На кухне уже вовсю кипела жизнь. Запах жареного хлеба и свежих трав наполнял дом. Лия и Лана, словно два солнечных зайчика, порхали между печью и столом.
Лия, заметив меня, тут же отставила кувшин с молоком и подошла ближе. Она заглянула в мои глаза, легонько коснувшись моего плеча:
— Ты не выспалась? Плохо спала, родная? — в её голосе было столько нежности, что мне на мгновение захотелось уткнуться ей в плечо и рассказать всё про черные крылья и стальной лес.
Лана, стоявшая у стола, на секунду замерла. Она внимательно посмотрела на меня, и на мгновение её губы слегка сжались, а в глазах промелькнуло что-то странное — знание, которое она не решалась озвучить. Но в следующий миг она просияла и улыбнулась так широко, будто они не виделись несколько лет:
— Садись скорее, всё уже почти остыло!
Я отвела взгляд, стараясь не выдать дрожь в руках.
— Просто сон плохой, — коротко ответила я, опуская глаза и занимая своё место за столом. — Ничего особенного. Просто тени и шум...
Я знала, что Лана что-то почувствовала. Сестры всегда чувствовали меня лучше, чем я сама.
Лана высунулась в окно, ведущее во двор, и звонко крикнула:
— Папа, завтрак! Всё на столе!
Через минуту на пороге появился отец. Он казался огромным, заполняя собой дверной проем. От него исходил запах раскаленного металла и древесного угля. Вытерев руки о грубый фартук, он занял свое место во главе стола. Дом сразу наполнился его спокойной, тяжелой силой.
Отец не спешил начинать еду. Он внимательно посмотрел на меня, подмечая и опущенные плечи, и то, как я избегаю его взгляда.
— Дочка, что такое? — его голос, обычно гулкий, сейчас звучал тихо и заботливо.
Я с грустью подняла глаза. На мгновение мне показалось, что если я расскажу правду, стены нашего уютного дома просто рухнут под тяжестью того, что я видела во сне. Но, встретившись взглядом с отцом, я заставила себя улыбнуться:
— Ничего, папа. Просто плохой сон приснился.
Отец чуть склонил голову, его взгляд потеплел, а в уголках глаз собрались добрые морщинки. Он слегка улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку:
— Опять соседские мальчишки рассказали ужасов? — он подмигнул Лии и Лане. — Вчера видел, как они шептались у колодца. Видимо, старый Бернард снова расщедрился на сказки о лесных духах.
Лия и Лана негромко рассмеялись, поддерживая отца, но я заметила, как на долю секунды пальцы отца крепче сжали край стола. Он знал. Он понимал, что Бернард и мальчишки тут ни при чем.
Отец медленно отложил тяжелую деревянную ложку, и звук, с которым она коснулась края тарелки, показался в наступившей тишине оглушительным. Он полностью развернулся к дочери, и его массивная фигура за этим круглым большим деревянным столом будто стала еще внушительнее.
Этот стол, сбитый отцом из цельных пластов дуба много лет назад, повидал немало семейных ужинов, но сейчас он казался границей между их привычным миром и чем-то пугающим. Отец смотрел на меня пристально, его серые глаза, обычно скрытые за пеленой усталости от жара горна, сейчас светились странной, сосредоточенной силой.
— Расскажешь, милая? — тихо, почти шепотом попросил он, и в этом вопросе не было ни тени сомнения или насмешки.
Лия и Лана, сидевшие по обе стороны от меня, затаили дыхание. Они не сводили глаз с отца, и в этом треугольнике взглядов повисло негласное понимание: время сказок кончилось. Отец ждал не просто описания сна — он ждал подтверждения своих самых больших опасений. Я почувствовала, как тепловая волна от печи за спиной внезапно сменилась ледяным сквозняком, и, глядя в серьезное лицо отца, начала говорить.
Я сцепила пальцы в замок и положила их на неровную, пахнущую воском поверхность стола. Я смотрела на свои ладони — тонкие, с первыми мозолями от молота, — и видела в них те самые маленькие ручки ребенка из своего сна.
Глубоко вздохнув, я начала свой монолог: