Никаких бурных романов. Один парень на первом курсе — Сергей, старше на два года, с филфака. Встречались полгода, он хотел «ближе познакомиться», всё время тянул руки, я не была готова. Разбежались. Потом был одногруппник Денис — милый, добрый, но скучный. Ходили в кино, он угощал попкорном, целовал в щёку на прощание. Расстались мирно, он нашёл другую, кажется, с педагогического, с русыми кудрями. Я осталась одна. Сидела в студии вечерами, заваривала чай в кружке с отбитым краем, включала ноутбук и листала ленту, не видя ни строчки.
После университета устроилась в компанию, которая занималась оптовой торговлей стройматериалами. Офис в промзоне, где-то возле Кольцово, пластиковые столы, кондиционер, который вечно дул в спину. Начинала с помощника, доросла до специалиста — за четыре года, без боя, без амбиций. Работа была нудная: таблицы в Excel, отчёты в 1С, сверки с поставщиками, переговоры по телефону с равнодушными голосами. Каждый день — одно и то же. Утром в офис на переполненном автобусе, вечером домой, в темноту. Выходные — уборка, продукты в ближайшем супермаркете, иногда кино с подругами (теми самыми, которых я почти не видела).
Подруг было немного. Ира с универа — вышла замуж за однокурсника, родила двойняшек, отдалилась сначала в декрет, а потом навсегда. Лена с работы — весёлая, громкая, с красным лаком на ногтях и громким смехом, но какая-то чужая. Мы ходили в кафе напротив офиса, болтали о пустяках — о скидках, о начальнике, о том, кто к кому подкатил в отделе продаж. Но настоящей близости не было. Я никому не рассказывала, как мне одиноко. Никому не жаловалась, что вечерами смотрю в потолок своей студии на седьмом этаже, слушаю гул соседского телевизора и думаю: «Неужели это всё?»
Когда мне было двадцать пять, умерла бабушка. Мама позвонила в субботу утром, я как раз кипятила чайник. Сказала коротко: «Приезжай». Голос сухой, без слёз. Я приехала на такси — снег, пробки, паника в груди. Бабушка лежала в гробу в той самой двушке на первом этаже, и она совсем не была похожа на ту женщину, что учила меня читать и ворчала на переименования. Жёлтое, чужое лицо, и руки сложены, как чужие. Мама плакала на кухне, гремя посудой, а я стояла и не могла выдавить ни слезинки. Просто смотрела на бабушкины седые волосы, которые она всегда прятала под краской. Потом, уже дома, в своей студии, на продавленном диване, я плакала три часа подряд. О бабушке. О маме. О себе — о той молчаливой девочке, которая так и не научилась говорить вслух.
В двадцать семь я взяла ипотеку. Маленькая однушка в спальном районе — на Уралмаше, в доме серии 1-464, с тонкими стенами и вечно забитым мусоропроводом. Вид из окна — на такую же панельную девятиэтажку, серую, с облупившейся краской на балконах и чьим-то выцветшим постельным бельём на верёвках. Сделала ремонт сама — сама сдирала старые обои в мелкий цветочек, оставшиеся от прежних хозяев; клеила новые, виниловые, с выравниванием по лазерному уровню; клала ламинат, коленки болели три дня; выбирала мебель в интернете, часами обновляя страницы с распродажами. Впервые в жизни у меня был свой угол. Я завела кота — рыжего беспородного, с порванным ухом и без хвоста, подобрала на улице возле мусорных баков в промозглый ноябрь. Назвала Кузей. Он спал у меня на подушке, сворачиваясь калачиком у макушки, мурлыкал так громко, что вибрировало в ушах, и я почти чувствовала себя счастливой — особенно по вечерам, когда за окном выл ветер, а на кухне пахло заваренным чаем и дешёвым кошачьим кормом.
Работа не менялась. Я стала старшим специалистом, потом ведущим. Зарплата выросла, но и ответственность тоже. Прибавились ежемесячные совещания по понедельникам в восемь утра, отчёты на подпись, планёрки, на которых надо было что-то докладывать. Начальник, Сергей Викторович, мужик лет пятидесяти, всегда в серых рубашках с коротким рукавом, с вечно недовольным выражением лица — брови домиком, губы сжаты. Он не кричал — он методично, со скучающим видом, разбирал твою работу по косточкам, показывал ошибки жёлтым маркером прямо в распечатках, требовал переделывать. От его голоса, ровного и усталого, у меня сжималось под ложечкой. Меня это угнетало, но я терпела. Куда денешься? Ипотека не ждёт.
Были попытки уйти. Подавала резюме на разные сайты, переписывала его по десять раз, то добавляя, то убирая строчку про знание английского на уровне Intermediate. Ходила на собеседования — в незнакомые офисы в центре, где администраторы в ресепшенах предлагали подождать на диванчиках из искусственной кожи. То зарплата меньше, то коллектив странный — в одной фирме на собеседовании спросили про семейное положение, а потом долго смотрели на мои руки, нет ли кольца. То добираться три часа с двумя пересадками. Я привыкла к своему месту — к своему столу в углу опенспейса, к своей кофейной кружке с надписью «Самый лучший начальник», к своему пути от дома до офиса: двадцать минут на маршрутке, через шесть остановок, потом десять пешком мимо продуктового, где я всегда покупала свежий хлеб — тёплый, в бумажном пакете, который я сминала на обратном пути.
Мне было тридцать. Тридцать два. Тридцать четыре. Возраст, который в соцсетях называют «критическим», но я не чувствовала никакого кризиса. Я просто плыла по течению, как щепка. День за днём, неделя за неделей. Одни и те же ритуалы: будильник в семь двадцать, душ, кофе с молоком, поиски второй носки, маршрутка, офис, обед на кухне с коллегами — разговоры о погоде и о том, что шеф опять не в духе. Потом вечер — домой, Кузя трётся о ноги, ужин из того, что быстро разогреть, сериал, ночь.