— Госпожа, вы как? — спросила Жанна, откладывая вязание и вставая. — Бледная совсем. Выглядите так, будто неделю не ели. — Она шагнула ко мне, протянула руку, словно хотела потрогать лоб.
— Всё хорошо, — сказала я. — Я вспомнила. Всё.
Они замерли. Даже дрова в камине, казалось, трещали тише. Жанна опустила руку. Эрик перестал переминаться с ноги на ногу. Бенедикт положил ладонь на плечо Агнессы, и та вздрогнула.
— Всё? — переспросил Жерар. Голос у него был тихий, непривычно тихий для него — без обычной насмешливой нотки, без хрипотцы.
— Всё. Я знаю, кто я. Откуда пришла. И почему я здесь.
Я села во главе стола. Длинный, тяжёлый стол из тёмного дерева, на котором ещё остались следы от ужина — крошки хлеба, пятнышко чего-то тёмного, солонка с крупной серой солью. Взяла кружку с чаем, которую пододвинула ко мне Астер — глиняную, тёплую, с трещинкой на ручке, и посмотрела на своих людей. На тех, кто стал моей семьёй в этом мире. На их лица — разные, но с одним выражением: ждущим.
— Это долгая история, — сказала я. — Садитесь, я расскажу.
И я рассказала. О другом мире, о стеклянных башнях, которые взлетают выше самых высоких шпилей и сверкают по ночам тысячами огней. О железных коробках, что бегают по дорогам без лошадей. О своих людях там — которых почти не было. О своей прошлой жизни, серой и незаметной, где каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды. О том, что я была обычным человеком, который никого не спас, ничего не совершил, просто дожил до тридцати с лишним лет в пустоте. О том, что меня призвали сюда — зачем, пока не знаю.
Голос мой иногда срывался, иногда становился совсем ровным, почти чужим. Я смотрела то на свои руки, лежащие на столе, то на лица слушающих. Говорила долго — так, что чай в кружке остыл, а дрова в камине прогорели почти дотла, оставив оранжевые угли, которые тихо шипели и оседали пеплом.
Они слушали молча. Жанна крестилась обережным кругом — водила пальцем по воздуху, шепча что-то себе под нос, и её губы двигались беззвучно, как у молящейся. Жерар хмурился — складка залегла между бровей, пальцы сжались в кулак, он не смотрел на меня, уставился в угол комнаты, где висела старая карта в потёртой рамке. Астер плакала — тихо, не вытирая слёз, они текли сами по себе по щекам, и она не издавала ни звука, только время от времени шмыгала носом. Мирк сидел, опустив голову; он не шевелился, и я не знала, спит он или просто не хочет показывать лицо.
Когда я замолчала, в комнате было слышно только дыхание и редкие щелчки углей в камине. Свечи на столе оплыли, некоторые догорели почти до конца, и свет стал желтее, тревожнее.
— Значит, вы не Анна? — спросила Ольнара. Она сидела, выпрямившись как струна, и её бледное лицо в полумраке казалось фарфоровым. Голос прозвучал резко, может, резче, чем она хотела.
— Я Анна, — ответила я. — И та, и другая. Две жизни в одной. Теперь я — это всё вместе.
— А что будет теперь? — спросил Эрик из темноты у двери. Он говорил тихо, почти шёпотом, и я не видела его лица — только силуэт, светлые волосы и блеск глаз.
Я посмотрела в окно. За толстыми стёклами, в проёме тяжёлой рамы, падал снег — крупный, влажный, он ложился на карниз, на подоконник, на тёмный лес за усадьбой, который начинался сразу за конюшней. На небе только начали проступать звёзды — сначала одна, самая яркая, над восточным краем, потом ещё и ещё, робкие, бледные, словно они тоже боялись показаться.
— Теперь будем жить, — сказала я. — Жить и ждать. Меня призвали сюда не просто так. Рано или поздно станет ясно, зачем. — Я взяла остывшую кружку, отпила глоток — травяной чай, горьковатый, с мятой и чем-то ещё, неуловимым. — А пока… пока я благодарна вам. Что вы моя семья. Что вы есть.
Жанна всхлипнула и отвернулась к камину, делая вид, что поправляет поленья.
Ночью, лёжа в кровати, я сжимала амулет на груди — холодный металл, нагревающийся от моего дыхания, с острым краем, который впивался в ладонь, и думала о том, что моя жизнь в другом мире была пустой. Как комната без мебели — есть стены, есть окна, но не на чем взгляду задержаться. А здесь — полной. Людей, забот, надежд. Даже страхов — но они были живыми, не темными. И, может быть, в этом и был смысл. Не в геройствах, не в великих делах, а просто — чтобы тебя ждали внизу, в гостиной, с тревогой в глазах.
Вильгельм не пришёл в ту ночь. Я лежала, глядя в потолок — тёмные балки, пучки сухих трав, щель, в которую пробивался лунный свет. Прислушивалась. Тишина. Ни холодка у изголовья, ни шороха, ни присутствия. И я была этому рада. Мне нужно было побыть одной. Переварить. Уложить две жизни в одну голову, два сердца в одну грудь. Ко всему привыкнуть. И, кажется, я начинала.
Глава 2
Утро выдалось морозным, но ясным. За ночь снег перестал идти, и солнце, редкий гость в этом году, заливало усадьбу холодным золотым светом. Снег на крышах сверкал так, что больно было смотреть, с карнизов свисали длинные сосульки, кое-где уже начавшие капать — редкие звонкие капли падали в сугробы, оставляя маленькие кратеры. Я спустилась вниз, чувствуя непривычную лёгкость — память вернулась, и хотя груз двух жизней давил на плечи, внутри наступила странная ясность. Деревянные ступени скрипели под ногами привычно, но сегодня этот скрип не раздражал, а успокаивал.
— Госпожа, — Жерар встретил меня в холле, уже одетый в свой потрёпанный тулуп — серый, заношенный, с заплаткой на правом рукаве и с вытертым мехом на вороте. — Мы с Эриком пойдём силки проверить. Дня три не ходили, пора. — Он говорил буднично, спокойно, теребил в руках верёвку, которую собирался взять с собой.
— Осторожнее, — сказала я, и внутри шевельнулась тревога — холодная, липкая, как утренний туман над прудом. — Лес есть лес.
— Не волнуйтесь, — улыбнулся он. Улыбнулся коротко, по-своему, только уголками губ, и махнул рукой. — Мы быстро.