Чем я занималась? Читала — много, всё подряд. От любовных романов в мягких обложках, купленных в переходе метро, до научпопа с гладкими страницами и меловыми иллюстрациями. Смотрела сериалы — по вечерам, под плед, с Кузей на коленях, когда он засыпал и тяжелел, как мешок с мукой. Иногда выбиралась в театр — одна, потому что подруги то заняты, то не хотят, то не на что купить билет. Сидела в партере, в темноте, рассматривая сцену и людей вокруг — пары, держащиеся за руки, матерей с дочками-подростками, пожилых дам с программками в руках. Раз в год ездила к маме в другой город — на поезде, нижняя полка, шесть часов, с книжкой и пакетом яблок. Мы пили чай из маминых чашек с золотой каёмкой, смотрели телевизор — она любила сериалы про любовь и ток-шоу про здоровье, говорили о погоде и ценах на продукты. О важном мы не говорили никогда.
Мама старела. Я видела это каждый приезд — новые морщины вокруг глаз, на шее, на руках, новые пятна на кухонных полотенцах, которые она перестала менять вовремя. Новая усталость в глазах — такая глубокая, что казалось, смотрит не на меня, а сквозь. Она всё ещё работала, хотя могла бы уже на пенсию: в её бухгалтерии то реорганизация, то не хватает стажа, то она сама боится остаться дома одна. «Надо, дочка, надо», — говорила она, разливая чай по чашкам. Я предлагала ей переехать ко мне, она отказывалась: «У тебя однушка, тесно». Я знала, что дело не в тесноте. Она боялась навязаться. Мы обе боялись.
Может, я была плохой дочерью. Может, я была плохой вообще — для всех. Для себя — точно. Я никогда не думала о смерти. Не в том смысле, что не боялась — просто не думала. Дни тянулись, и казалось, что так будет всегда. До бесконечности. Серое небо, серые дома, серая жизнь. Иногда я ловила себя на том, что забываю, какой сегодня день недели. Мне казалось, я превращаюсь в мебель — часть своей однушки, такая же незаметная, как ламинат, уложенный пять лет назад.
В последний год что-то изменилось. Я стала чаще смотреть в окно. Долго стоять у подоконника, прижав ладони к холодному стеклу, и думать. О чём? Ни о чём. Просто смотреть на вечерний город, на жёлтые квадраты окон напротив, на огни фар внизу, на людей, которые куда-то спешат под фонарями. Они были такими же, как я. Или нет? Может, у была цель, смысл, семья, кто-то, кто ждёт их в этих квадратах света?
Я завела дневник. Купила толстую тетрадь в кожаном переплёте — красивую, дорогую, с тиснением и ляссе, такую, какую никогда не покупала. Писала от руки, шариковой ручкой с синими чернилами, корявым почерком, который становился всё мельче от усталости. О том, что на работе опять сделали выговор за опоздание на десять минут. О том, что Кузя нагадил в тапки — в левый, стоптанный, уже заклеенный суперклеем. О том, что сегодня в маршрутке кто-то наступил на ногу и не извинился — зато громко говорил по телефону, и я узнала слишком много о его кредитах. О пустоте, которая росла внутри, заполняя всё пространство, как грунтовая вода под полом.
В последнюю неделю мне снились странные сны — карета, снег, усадьба, свечи. Каждую ночь одно и то же. Я просыпалась с мыслью, что где-то есть другая жизнь. Другая я. Хотелось туда — в сон, как ни странно. Я стала бояться засыпать от того, что снится, и одновременно с нетерпением ждать вечера.
И вот я здесь. Я сидела у окна, глядя на снег за стеклом своей комнаты в этом мире, и перебирала воспоминания, как старые фотографии из коробки. Вот я — маленькая, в платье с бантом и белых гольфах, на бабушкиной кухне, где пахнет укропом и оладьями. Вот — с мамой, мы идём по весеннему парку, я держу её за руку, мне лет шесть, и солнце бьёт в глаза, и светлые блики лежат на асфальте. Вот — первый рабочий день, я в новом костюме, в блузке, которая колется, волнуюсь, поправляю воротник перед зеркалом в лифте. Вот — одна, в своей однушке, сижу за столом с распечаткой ипотечного графика — мелкий шрифт, синяя рамка, сумма прописью — и думаю: «Двадцать лет. Двадцать лет я буду должна. А потом?»
А потом меня не стало. Или я стала другой. Я вспомнила момент перехода. Не сон — явь. Было воскресенье, декабрь, поздний вечер. Я шла по улице — от маршрутки до дома, мимо продуктового, закрытого на ночь, мимо голых тополей. Обычный путь, три минуты неспешным шагом. Вдруг голова закружилась так сильно, что земля ушла из-под ног; в глазах потемнело с краёв к центру, как в старом телевизоре при выключении; ноги подкосились, и я почувствовала, как асфальт приближается — холодный, шершавый, с мелкими камушками. Последнее, что я запомнила — чьи-то руки подхватили меня под мышки, не дали упасть. Тёплые, сильные руки. И голос — низкий, вибрирующий, как если бы говорили изнутри земли: «Пора».
Я очнулась в карете. В другом мире. В чужом теле. С чужой памятью, заблокированной заслоном. Всё это время я была собой. И ею. Двумя Аннами в одном теле. Теперь я знала правду. И правда была тяжелее, чем я могла представить. За окном моей комнаты, в усадьбе графа Н., всё так же падал снег, и где-то внизу скрипели половицы под чьими-то шагами. А я сидела, куталась в одеяло и чувствовала, как два потока воспоминаний — здешний и тамошний — текут в одном русле, уже не смешиваясь, но и не разделяясь больше никогда.
Вечером я спустилась вниз. Лестница была крутая, с резными балясинами из тёмного дуба, и я шла медленно, держась за перила — потому что кружилась голова, а может, потому что боялась. В гостиной собрались все — Жанна у камина с вязанием в руках, Мирк у окна, Астер на низкой скамье возле стола, Жерар стоял, опершись локтем о каминную полку, Бенедикт с Агнессой рядом, Эрик у двери, Ольнара в кресле с высокой спинкой, Жак притулился на табурете у стены. Смотрели на меня с тревогой — кто с открытым беспокойством, кто с плохо скрываемым, кто нахмурившись, кто сжав губы. В камине потрескивали дрова, и запах дыма смешивался с запахом сушёных трав, развешанных пучками над столом.