– Мне просто нужно время! – выпалила я, прежде чем она успела произнести самые страшные слова. – Отдохнуть, восстановиться. Пожалуйста, матушка.
Она сжала губы, словно борясь с собственной совестью. Я застыла, впившись взглядом в ее лицо, не смея дышать в ожидании решения. Глаза ее, глубоко сидящие в сетке морщин, смотрели цепко и ярко. Я держала спину прямой, изо всех сил стараясь не выдать отчаяния. Но лгунья из меня никудышная.
– Эта школа – мой дом. Вся моя жизнь.
В немой мольбе я сложила руки на коленях ладонями вверх. На запястье, где задрался рукав, блеснул маленький белый шрам.
– Время, значит, – наконец сказала она, и мои веки дрогнули от облегчения. – Годичный отпуск. Однако, если боли после этого не пройдут, боюсь, мне не останется выбора, кроме как исключить вас из ордена.
Я сглотнула подступивший к горлу ком. Год. Я рассчитывала на неделю, месяц от силы, но год… И все же это лучше альтернативы – быть исключенной окончательно. А ведь она, я уверена, собиралась сделать именно это.
Она мягко похлопала меня по руке.
– Это для вашего же блага, дорогая моя. Вы играете в опасную игру. У моего дяди было больное сердце, знаете ли. Он тоже был прядильщиком. Мы уговаривали его оставить это дело, иначе он убьет себя.
Я ждала, не в силах вымолвить ни слова.
– Он не послушался, и теперь его нет в живых,– добавила матушка медленно и с расстановкой. Она пристально посмотрела на меня.– Магия, дорогая моя, не для слабых сердцем.
Глава 2
Тем же вечером, собрав свои нитки и пяльцы, я покинула класс и направилась по Пай-стрит к пансиону, где я и другие учительницы снимали комнаты. Башни Вестминстерского аббатства остались за спиной, их иглоподобные шпили пронзали низкое полотно хмурых туч. Холод ранней весны обвивался вокруг горла, вытягивая остатки тепла из кожи. Отчаяние накрыло меня черным густым туманом.
Год. Мне дали целый год отпуска. И матушка Бригитт ясно дала понять, что жилье на это время мне предоставлено не будет, посоветовав ради моего же здоровья подыскать пристанище в какой-нибудь деревенской глуши.
Теперь я задумалась: а не ожидает ли она, что я не вернусь? Возможно, она надеется, что я устроюсь в другой жизни, а может, подозревает, что мое состояние ухудшится.
Стиснув зубы, я двинулась дальше. О чем бы она там ни думала, я вернусь. Здесь мое место. Иного у меня никогда и не было.
Грязная снежная каша, выплюнутая последним слабым вздохом зимы, громоздилась вдоль стен и скапливалась в сточных канавах. Мальчишки с метелками наперегонки отбрасывали ее прочь, расчищая путь для карет и повозок, забивших улицу. От фонаря к фонарю переходил прядильщик, алыми нитями сплетая быстрые огненные заклинания, чтобы зажечь фитили наверху. Его взгляд скользнул по моей потрепанной сумке с нитками, и, проходя мимо, он кивнул. Это был короткий кивок коллеги, молчаливое пожелание удачи. Несмотря на согревающие узоры, вышитые на воротнике и шляпе, иней все же серебрил его бороду. Улица была оживленной: сплошь нищие, бредущие обратно к своим углам и мостам, да подозрительные мужчины, ищущие теплых лож в домах утех. Каждый встречный был заперт в своем собственном мире бед, не находя в себе ни мыслей, ни сострадания для чужих. Все мы суетливо двигались каждый своей дорогой, опустив головы и скрестив руки, пугливые, словно призраки.
Я не чувствовала себя так одиноко с тех пор, как потеряла тетю. Двенадцать лет школа Перкинс была моим домом, моим убежищем, островом уверенности и надежды среди хаотичного моря безжалостных лондонских улиц. Она дала мне магию, которую я всегда жаждала, нить и иглы, которыми я ткала собственный путь в мире, а затем и цель, когда меня взяли преподавать после выпуска. Когда-то орден Мойр мной восхищался, сестры были очарованы моими способностями к плетению узоров и ловкостью рук. Говорили даже о том, чтобы повысить меня, перевести преподавать в более престижную Вестминстерскую школу.
Но затем магия обернулась против меня, переменчивая, как удача игрока.
Я старалась не думать об ученицах. О милой маленькой Каролине, об умной Эдвине, о робкой, но одаренной Анне. Теперь они стали заботой сестры Агаты. Я могла лишь надеяться, что они все еще будут здесь, если – точнее, когда – я вернусь.
Ноги подкашивались. Я прислонилась к холодной стене трактира и уставилась на дрожащее пятно света от фонаря за углом. Обманчивый намек на солнечное тепло, от которого холод ощущался лишь острее. Пятно света выхватывало из темноты клочок смятой газеты у моих ног. Страницы пестрели рекламными объявлениями: магазин ниток хвастался самым прочным шелком во всей Англии, театр зазывал всех и каждого на «Иллюзионное шоу», какого свет не видывал, а орден Святой Эдгиты Игольной рукополагал нового епископа – прядильщика, знаменитого на континенте своими молитвенными узлами.
– Сестра Роуз? – раздался тихий шепот.
Я обернулась и увидела дрожащую девочку, кутавшуюся в рваную шаль.
– Каролина? Что ты здесь делаешь?
Она шмыгнула носом.
– Это правда, что вы уезжаете?
Я вздохнула и взяла ее за руку.
– Пойдем со мной. Ты совсем замерзла.
Ее губы посинели. Я повела девочку из переулка вверх по шатким ступенькам в свою крошечную съемную комнату, которая была немногим больше узкой кровати и промерзла насквозь. Поплотнее заперев дверь, чтобы не впускать холод, я достала нитку с иглой, спрятанные в отвороте чепца. Потребовалось три попытки, чтобы вдеть нитку в иглу окоченевшими пальцами.
Каролина сидела на краю кровати и дрожала, а я пыталась продевать иглу сквозь подол ее грязного платья. Свет был тусклым, пальцы одеревенели. К счастью, я знала эти узоры слишком хорошо, чтобы ошибиться: я всю зиму вышивала их для своих учениц, для себя и для любого дрожащего от холода существа, приходившего с мольбой к дверям школы.
Пока я шила, Каролина поглаживала рукой мое тонкое покрывало и напевала себе под нос старую песенку, которую знает каждый ребенок:
Под кроватью, в темноте,
Прядет заклятья в тишине.
Взгляд – огонь, а волос – ночь,
Встретишь – не уйти уж прочь.