Эта книга входит в серию: «В начале было Слово»

Мимо лесов прошёл римский инженер — молодой, в красной тунике, с папирусным свитком под мышкой. Свиток у него от ветра развернулся на два локтя, и я увидел чертёж: наш мол, нарисованный сверху, с линиями, цифрами и штрихами, которых я не понимал. Инженер свиток свернул, посмотрел на меня с лесов, видимо, заметил, что я смотрю. Кивнул и пошёл дальше. Первый раз в жизни я видел бумагу, на которой нарисовано то, что я строю. Странная вещь: я знал эту кладку руками, а на чертеже она была другой — плоской, без веса, как стена в чужой голове. Зачем, подумал я, рисовать, если руками видно лучше. Но инженер ушёл, и чертёж ушёл с ним, а я вернулся к своей плите.

К полудню стало солнечно. Туман поднялся. Море обрело цвет, какой у него бывает на этих берегах после зимнего шторма: мутно-зелёный, с белыми прожилками на гребнях. Иоас обошёл леса, посмотрел на мою работу, кивнул — «хорошо, Барух» — и пошёл к Досифею. Того он кивком не удостаивал никогда: Досифей обижался, а обиженный Досифей начинал класть ещё тщательнее, и Иоасу это было выгодно. Иоас знал, когда кого чем кормить.

В полдень Ребекка принесла нам еду в корзине: лепёшки, солёные оливки, сыр и глиняный кувшин с разбавленным вином. Мы спустились, сели у стены, ели молча. Аммон, как всегда, хватал больше своей доли, и, как всегда, Элиша ему молчаливо показывал на чужой кусок, и Аммон, как всегда, возвращал. Этот ритуал был у нас на каждом обеде, и он был нужен — не из-за куска, а из-за порядка: в бараке, где нет порядка, люди дерутся, а когда дерутся — не работают.

Ели, и я смотрел на Элишу. Он был бледный и за утро не сказал ни слова. Это было не по-Элишиному. Обычно он во время обеда рассказывал что-нибудь короткое — про Иерусалим, про одного каменщика, которого там знал, про то, как надо точить зубило для гранита. А тут сидел и ел, и даже от сыра отказался, отдал Аммону.

— Ты чего? — спросил я.

— Простыл, — сказал Элиша. — С утра горло. Ребекка заварит с мёдом вечером.

— Сегодня обратно полезешь?

— Не полезу. Я тут отсижу.

И отсидел. После обеда я полез наверх один, Досифей работал со своей стороны, мы переговаривались через стену.

К вечеру мне заплатили. Не мне лично, а Иоасу — Иоас вынес из будки на берегу кожаный мешочек, подрядчик в тот день приехал впервые за три недели. Мы собрались у будки, встали в очередь. Иоас отсчитывал каждому в ладонь. Мне положил семь динариев. За месяц работы полагалось двенадцать.

— Это что?

— Это пока столько. Остальное в следующий раз.

— Иоас, четвёртый месяц.

— Я знаю, Барух. Ты поговори с ним сам, если хочешь.

Я посмотрел в сторону будки. Подрядчик сидел за столиком и вписывал что-то в свиток с тремя печатями — тот самый, которым прикрывался всякий раз, когда его спрашивали о задержках; рядом стоял римский солдат — подрядчик всегда ездил с охраной: платил меньше, чем договаривался, и знал, что однажды кто-нибудь захочет поговорить.

— Поговорю.

— Смотри не спорь. Он не любит.

— Я знаю, что он не любит.

Я пошёл к будке. Солдат посторонился, он меня знал в лицо, мы все друг друга за год на стройке выучили. Я вошёл. Подрядчик поднял голову. Толстый, с крашеной бородой — он красил её хной, чтобы не показывалось седины, и борода от этого была рыжая, как старая черепица; седина под хной всё равно пробивалась, и борода получалась двуцветная, полосатая, как ряд плохо подобранных камней. Он посмотрел на меня, на мои семь динариев в руке, и улыбнулся вежливо.

— Барух. Что у тебя?

— У меня пять недостающих. Четвёртый месяц.

— В следующий раз.

— Ты говоришь это в четвёртый раз.

— Говорю, значит, так. Барух, ты хороший работник. Иоас говорит, у тебя руки не промахиваются. Тебе платят столько, сколько есть. Будет больше — заплатим больше.

— Я должен сестре в Магдалу.

— Сестре?

— Да.

— Сестра подождёт. Сестры ждут всегда.

Он смотрел на меня, не переставая улыбаться; улыбка была бесплатной, пять динариев — нет. Если я сейчас поспорю, в следующий месяц он мне заплатит ещё меньше. Так он и работал. Кого давили — платил нормально, кто уступал — тому постепенно уменьшал. Я был из тех, кто уступал. Мне нужна была работа, я ушёл из Магдалы, я не мог вернуться и признаться.

Я вышел. За спиной солдат что-то сказал подрядчику, тот засмеялся. Я пошёл к бараку, думая, что надо потерпеть ещё месяц, потом ещё, и к лету, может быть, подрядчик рассчитается.

Элиша слёг в тот же вечер. Горло перешло в грудь, грудь — в озноб. Он лежал на своей койке, и Ребекка сидела рядом. Я принёс ему воды, Аммон — свою лепёшку, которую сам не доел; Элиша поблагодарил, отпил глоток, откусил раз, отдал Аммону обратно. Дышал он с трудом. Ребекка заварила что-то с мёдом и чесноком, Элиша выпил. К ночи стал кашлять густо, и в кашле у него что-то булькало. Плохой кашель. У нас дома в Магдале с таким кашлем умирали за три дня, если зимой.