Я проводила их взглядом и вернулась к делу.
Ребра лежали под окном смирно, не пытались требовать с меня пошлины и этим нравились мне больше закона. Я натерла их солью, толченым перцем и чесноком. Потом тонко нарезала лук, выстелила им дно чугунка и уложила сверху мясо. Плеснула в чугунок рассола, накрыла крышкой и сунула в печь. К завтрашнему дню ребра станут мягкими.
Завтра к обеду сделаю глазурь, оболью и суну в печь еще раз, уже открытыми. Было бы соблазнительно взять мед, но злорадство будет длиться куда меньше, чем последующие объяснения с исправником, поэтому обойдусь патокой, сушеной черной смородиной и мясным соком.
Я выпрямлялась от устья печи, когда дверь кухни отворилась и на пороге возник постоялец. Будто почувствовал мои кровожадные мысли в его адрес. По большому счету — несправедливые, не он ведь сочинил этот манифест. Но почему-то именно его хотелось обвинить во всех смертных грехах.
Я зачем-то поправила фартук, прежде чем окончательно выпрямиться и посмотреть на него с видом «чего приперся».
Громов стоял на пороге моей кухни с десертной тарелкой в руках. На тарелке аккуратной горкой лежали продолговатые коричневые комки. В смысле «картошка». И я смотрела на пирожные добрых пару секунд, прежде чем поняла, как они выглядят для непосвященного человека.
— Дарья Захаровна, — произнес Громов так ровно, будто зачитывал опись имущества. — Потрудитесь пояснить. Это десерт — или ваше суждение о моем сегодняшнем предложении?
Я отставила в сторону ухват.
Смеяться было нельзя. Смеяться было решительно, категорически нельзя — потому что если я начну, то уже не остановлюсь и весь сегодняшний вечер, манифест, гильдии, союз без права прохода войск и статский советник на пороге моей кухни с тарелкой в руке — все это выплеснется наружу разом, а потом пойдут слезы.
Я сглотнула. Выпрямилась. Сложила руки на переднике, как примерная хозяйка.
— Это «картошка», Петр Алексеевич.
Я же сама посмеивалась, что не увижу его физиономию, когда десерт поставят на стол. Вчера. Сто лет назад. Когда он еще не сидел напротив меня через крышку сундука и не произносил слова «союз». Что ж. Увидела. И это зрелище определенно стоило того, чтобы простить нарушение границ.
Громов перевел взгляд с тарелки на меня. Потом обратно на тарелку.
— Картошка, — повторил он, словно проверяя слово на вкус. — Вы упоминали это. В перечне. Между пончиками и коврижками.
Неделю назад. Или больше? Я успела сбиться со счета, столько всего произошло за это время. Я упоминала этот десерт мимоходом, в перечне из десятка названий, который Громов выслушал с лицом человека, заподозрившего у меня горячку. Надо же, запомнил.
Я запретила себе придавать этому значение.
— Вы тогда, кажется, решили, будто я заговариваюсь.
— Я и сейчас не вполне уверен, что вы не заговариваетесь. Это напоминает не картошку, а… нарушение общественного порядка. — Он помолчал. — Вы не ответили на вопрос, Дарья Захаровна.
— Если бы это было суждение, я не стала бы тратить на него сливки и шартанский бренди.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Пирожное пахло на всю кухню — пряностями, какао и коньяком.
Громов взял с тарелки вилку. Аккуратно разломил один шарик, оглядел золотисто-кремовый надлом. Положил кусочек в рот.
Я ждала.
Громов прожевал. Посмотрел на оставшуюся половину так, словно она его в чем-то обманула. Доел. Взял вторую «картошину».
— Внешность обманчива, — заключил он тоном, которым закрывают дело за отсутствием состава преступления. — Это десерт.
— Рада, что дознание окончено.
— Внесите его в постоянный реестр. — Он помолчал и добавил: — Доброй ночи, Дарья Захаровна.
Второй раз за вечер. Поклон, впрочем, на этот раз вышел чуть менее безупречным: мешала тарелка, которую он так и не выпустил из рук.
— Доброй ночи, Петр Алексеевич.
Дверь за ним закрылась беззвучно. Тарелку он унес с собой.
Я держалась, пока в глубине дома не стихли его шаги. Потом опустилась на лавку, уткнулась лицом в передник и наконец рассмеялась. Слезы ожидаемо рванулись следом. Я вытерла лицо передником. Воистину, в этом мире не заскучаешь.
Манифест. Удавка. Союз с правом прохода войск. И статский советник, уносящий к себе в ночь тарелку «картошки», как трофей с поля боя.
Глава 2
2.1
На следующий день я утонула в делах по самую макушку.
Для начала пришлось все-таки продраться сквозь выписки из манифеста. Канцелярский язык — та еще задачка в любом мире, а когда текст еще и написан закорючками, которые мой мозг упорно принимал за вражеский шифр, чтение превращалось в пытку с пером и чернильницей.
Я надеялась, что, когда разберусь, что-нибудь придумаю. Однако после прочтения ни одной гениальной мысли в голову не пришло. Даже приличная мысль не заглянула. Конечно, можно было бы напроситься в гости к купеческому старосте и покопаться в полном тексте манифеста, однако я сильно сомневалась, что полный текст у купеческого старосты вдруг откроет мне тайный ход между статьями.
Тогда я засела за то, что в моем мире назвали бы бизнес-планом. Как это называлось здесь, я не имела представления — да это на самом деле и неважно. Важным было другое. Я сидела и считала: пуд ржаной муки. Пуд крупитчатой. Смалец, патока, известь, уксус, дрова. Еда для шестерых человек. Пряности — их пришлось помянуть незлым тихим словом: корица, имбирь и гвоздика стоили в десять раз дороже всех остальных пряничных ингредиентов, вместе взятых.
И все равно себестоимость пуда пряников и выручка с него радовали. Неприлично радовали.
Вот записывать все это радовало куда меньше. Я скрипела пером, сажала кляксы, негромко материлась сквозь зубы и снова выводила цифры прописью.
Когда от цифр и закорючек начинала пухнуть голова, я уходила на кухню: готовила для своих и для постояльца, месила тесто для пряников. Дамы ждали, а обещания надо выполнять, даже если государство внезапно решило, что мои пряники опасны для общественного устройства.