Лукошки. Пряники с белочкой. Елочки. Мое дело. Маленькое, пахнущее корицей, патокой и жженым сахаром дело, которое я вылепила собственными руками — не из княжеской милости или мужниного кошелька.
— Заманчивое предложение, ваша светлость, — медленно произнесла я, чувствуя, как морок легких денег рассеивается и оставляет после себя голую арифметику. — Очень заманчивое.
— Но?
— Но если вы поставите очищенную патоку на поток, — я посмотрела ему в глаза, — через месяц ее будут покупать пекари и кондитеры Комаринского уезда. А еще через два — всей губернии.
Я выпрямилась в кресле.
— Мои пряники покупают не только из-за красивой белки. Хотя белка, признаю, работает лучше некоторых приказчиков. Мои пряники покупают потому, что они не черствеют, не горчат и тают во рту. И стоят дешевле тех, что пекут на сахаре или дорогом меду. Это мое главное преимущество. — Я покачала головой. — Если я продам вам технологию, вы заработаете тысячи.
— И вы тоже. Если согласитесь на долю от дохода.
— Да, — признала я. — И, возможно, буду жить куда спокойнее, чем сейчас.
Впрочем, нет. Едва ли спокойнее.
Северский, кажется, и правда был честным человеком. Во всяком случае, достаточно честным, чтобы заранее сказать о своей выгоде и не делать вид, будто спасает меня исключительно по доброте сердца. Возможно, он бы считал мою долю без обмана. Возможно, его счетоводы не потеряли бы в книгах ни единого отруба.
Но сахарный завод — его. Фабрика — его. Котлы, мастера, приказчики, счетоводы — все его. Патока тоже его.
И если завтра кирпич вдруг упадет князю на голову или он нарвется на дуэль или выпьет водицы с холерными вибрионами… Да даже если просто решит продать и сахарный завод, и производство пряников, чтобы остаток жизни провести на Канарах — что останется мне? Воспоминания о том, как прекрасно звучало слово «товарищество»? Конечно, я постараюсь и сформировать подушку безопасности, и найти, как пустить деньги в рост, но это будет уже не мое дело.
Деньги можно заработать, потерять и снова заработать. Секрет, однажды отданный другому, обратно не вернешь.
Я буду полностью зависеть от чужой честности.
Впрочем, я и сейчас от нее завишу. Стоит Северскому перекрыть мне доступ к патоке, и у меня останется три бочки и воспоминания о том, как хорошо все начиналось. Однако, если я соглашусь из страха, это уже не товарищество получится, а что-то другое.
Красиво оформленное, законное, с печатями и процентами, но не товарищество.
2.4
Я подняла глаза на князя.
— Ваша светлость, я не сомневаюсь в честности вашего предложения. Оно выгодное. Оно по-настоящему щедрое. Но я не могу его принять. Если очищенная патока пойдет с вашей фабрики бочками, мое главное преимущество исчезнет. Вы продадите свой товар всякому, кто захочет купить, и через пару месяцев такие же пряники, как у меня, начнет печь полгорода. Я получу деньги, но убью свое дело ради доли в вашем.
— А вам так важно иметь свое дело? — задумчиво спросил он.
Я подумала над этим. Действительно подумала.
— Важно. Наверное, куда важнее, чем было бы разумно. — Я помолчала, подбирая слова. — Понимаете, ваша светлость, у меня почти ничего нет. Фамилия отца, который оставил по себе далеко не добрую память. Фамилия мужа, который счел возможным проиграть меня в карты. Дом, который держится больше на упрямстве, чем на деньгах. И лавка, которую я еще даже толком не открыла.
Я усмехнулась, но вышло криво.
— Звучит глупо, но мои пряники и моя лавка — первое, что я строю сама. Не выпрашиваю, не получаю по милости и не жду, пока кто-то решит мою судьбу за меня.
Должно же у меня в этом мире быть хоть что-то свое!
— Я понимаю, что вы можете очень здорово осложнить мне жизнь — и как единственный поставщик патоки, и как председатель дворянского собрания.
Северский хмыкнул, но вслух оскорбляться не стал.
— Все, что я могу вам предложить, — регулярные закупки. Маленький, но постоянный сбыт того, что для вашего завода пока отход.
Северский откинулся на спинку кресла. Он молчал так долго, что я успела мысленно похоронить и лавку, и патоку, и себя вместе с тремя бочками сырья.
— Вы понимаете цену монополии, Дарья Захаровна, — сказал он наконец. — Далеко не каждый мужчина способен отказаться от синицы в руках ради журавля, которого сперва надо вывести, выкормить и не дать украсть соседям. Вы бережете свою монополию. Это разумно, хотя для меня лично очень неудобно. — Он снова усмехнулся. — И, чтобы вас успокоить… Я не стану перекрывать вам сырье за то, что вы не приняли моего предложения. Это чересчур мелочно для князя.
Я выдохнула, и Северский сделал вид, будто не заметил этого.
— Маленький, упрямый и платежеспособный покупатель — тоже не худшее приобретение. Когда вы откроете свою лавку, мы заключим договор. Объемы, сроки, цену — все как полагается. Однако это возвращает нас к началу разговора. Чтобы открыть свое дело, вам нужно двадцать тысяч. Такую сумму я могу дать только под залог.
— Которого у меня нет, — кивнула я.
Дом, даже если бы я рискнула его заложить, таких денег не стоил. Амбарная книга на залог тоже не годилась, как бы красиво ни плясали в ней мои цифры.
Северский пододвинул ко мне мои записи. В этом жесте не было пренебрежения — только констатация факта: в рамках закона этот вопрос не решался.
— Мне жаль, Дарья Захаровна. Если обстоятельства изменятся, мое предложение о партнерстве остается в силе. — Князь поднялся. Официальная часть разговора была окончена. — А сейчас прошу вас в гостиную. Анастасия Павловна будет рада вас видеть. И Аленка, несомненно, тоже.
Я достала из корзинки накрахмаленный платок с детским печеньем. После разговора о двадцати тысячах дюжина ванильных рыбок выглядела почти неприлично скромно.