Эрик вышел следом, перекинув через плечо верёвку — грубую, пеньковую, сложенную в бухту, — и прихватив один из ножей, тот самый, с потёртой кожаной рукояткой и маленькой зазубриной на лезвии. Я смотрела в окно, как они уходят по тропе, протоптанной Мирком к опушке. Белый снег — такой яркий, что рябит в глазах, тёмные фигуры — две, шагающие одна за другой, чёрные ветви деревьев — голые, скрюченные, похожие на старческие пальцы. Картинка как из книжной иллюстрации — и какая-то зловещая. Я поёжилась, хотя в холле было тепло от натопленной печи.
Я заставила себя отойти от окна и заняться делами. Жанна уже хлопотала на кухне — гремела чугунками, стучала ножом по доске, пахло оттуда луком и чем-то мясным, чем-то горячим, что томилось в печи. Астер с Ольнарой перебирали крупу — сидели за маленьким столиком в углу, и перед ними стояли две миски: с полной и пустой. Пальцы Астер быстро перебирали зёрна, отбрасывая соринки и мелкие камушки в щепотку. Агнесса штопала очередную рубаху — мужскую, серую, склонившись низко, так что свет падал ей прямо на затылок, на гладко зачёсанные волосы. Всё было как обычно. Только тишина казалась плотнее, чем вчера, и я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь — не крикнут ли с улицы.
Часа через два я услышала крик.
— Помогите! Открывайте! — Голос был хриплый, срывающийся, не сразу я узнала в нём голос Жерара — обычно спокойного, насмешливого, а теперь полного боли и отчаяния.
Я выбежала на крыльцо, на ходу запахивая платок, который даже не успела завязать. По тропе, шатаясь, шли двое. Жерар почти тащил на себе Эрика — у того рубаха на плече набухла тёмным, мокрым, кровь капала на снег, оставляя яркие алые пятна на белом, и он сильно хромал, подволакивая левую ногу. Сам Жерар держался за бок рукой, прижимая её к телу, и между пальцев сочилась кровь — тонкими струйками, стекавшими вниз по штанине, на валенки.
— Астер! Жанна! — закричала я. — Бенедикта сюда! — Голос мой прозвучал резко, незнакомо, я не узнала его в тот момент.
Вдвоём с Мирком — он выскочил откуда-то сбоку — мы подхватили раненых, затащили в дом. Эрик охнул, когда я взяла его под здоровую руку, лицо его было белым как полотно, на лбу выступила испарина. Жерар стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Бенедикт уже бежал навстречу с сумкой лекаря — кожаная сумка, потёртая у застёжки, из которой торчали бинты и пузырьки, лицо его было сосредоточенно-испуганным.
— В гостиную, на диван! — скомандовал он. — Агнесса, воды и побольше! Жанна, чистое бельё, самое мягкое!
Я помогала уложить Эрика — он тяжело опустился на подушки, застонал, когда подушка пришлась под раненое плечо, зубы его были стиснуты, но сознания он не терял, только смотрел в потолок быстро моргая. Жерар опустился в кресло у камина — то самое, своё любимое, с высокой спинкой и потёртыми подлокотниками — и откинулся назад, зажмурившись. Астер уже разрывала его рубаху — ткань трещала, пуговицы отскочили и покатились по полу, — открывая длинную рваную рану на боку. Рана была неглубокая, но широкая, края неровные, и кровь из неё текла ровно, без толчков.
— Не стрела, — прохрипел Жерар, морщась от боли. Голос у него был сухой, как щепки. — Ножом. В засаду попали. — Он не открыл глаза, говорил сквозь зубы, и рука его бессильно повисла на подлокотнике.
— Кто? — спросила я, помогая Бенедикту разматывать бинты. Они были из грубого полотна, домашнего, с неровными краями, и под ними скопилась запёкшаяся кровь, которая присохла к коже.
— Не знаем, — ответил Эрик. Голос его дрожал, но он старался держаться, говорил отрывисто, как солдат на докладе. — Четверо. В масках — чёрные платки до половины лица. Ждали у тропы, где силки стоят. За кустами. — Он замолчал, перевёл дыхание, и я увидела, как побелели его костяшки на кулаке.
— Если бы не Эрик, — добавил Жерар, чуть повернув голову в его сторону. — Меня бы зарезали. Первый удар в спину. Я не видел. Он заслонил — сам подставился. Я успел выхватить нож, одного ранил, в руку, кажется, остальные отступили. — Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Эрика, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела между ними.
— Они не добивали? — нахмурился Бенедикт, промывая рану Эрика холодной водой из кувшина. Эрик зашипел, выгнулся на диване, вцепившись в сложенный плед.
— Нет, — Эрик поморщился от жжения, когда Бенедикт стал прижигать рану настойкой — в воздухе запахло спиртом и горькими травами. — Как поняли, что мы можем отбиться, так и ушли. Бросили своего раненого — тот побежал следом, руку прижимал. Словно... словно проверить хотели.
— Или напугать, — тихо сказал Жерар. Бенедикт теперь возился с его раной, и Жерар дёрнулся, когда игла вошла в кожу — лекарь накладывал швы, быстрыми, привычными движениями.
Я смотрела, как Бенедикт обрабатывает раны, и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Не горячая — такая, от которой холодеют кончики пальцев и становится очень тихо в голове. Нападение на моих людей. На моей земле. Руки мои, когда я взяла чашку с водой для Эрика, не дрожали.
— Вы узнали кого-нибудь? — спросила я.
— Нет, — ответил Эрик. Он приподнялся на локте, давая Бенедикту закрепить повязку на плече, и поморщился от движения. — Но они не крестьяне. Одежда дорогая — под тулупами я видел воротник из хорошего меха, чёрного, и сапоги, не валенки, а мягкие сапожки из тонкой кожи. И говор — столичный, с той самой тягучестью, я слышал. У одного из них была такая, знаете... странная привычка… словно он слова цедит, как патоку.
— Люди графа, — выдохнула я.
Все замолчали. Тишина стала тяжёлой, густой. Жанна, стоявшая в дверях с охапкой чистых тряпок, перекрестилась обережным кругом — медленно, трижды обвела лицо ладонью. Мирк, который всё это время молча стоял у стены, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и я заметила, как дёрнулась жилка у него на виске.