Эта книга входит в серию: «В начале было Слово»

— Без Элиши стена идёт быстрее. Он медленно проверял.

Никто не ответил. Досифей плюнул в огонь — он всегда так делал, когда чувствовал, что кто-то сказал не то. Аммон доел и пошёл укладываться. Марк унёс посуду к корчаге. Иоас посмотрел на меня, как на вещь, которую ещё не решил — оставлять в бараке или нет.

— Ребекка.

— Да.

— Ты остаёшься?

Я не сразу поняла. Потом поняла.

— Остаюсь. Куда мне?

— В Магдалу не хочешь?

— У меня в Магдале никого. У Элиши была племянница в Арбеле, но её муж меня не возьмёт — у них своих шесть ртов. А в Кесарии я хоть кормлю двенадцать мужчин и получаю за это крышу и еду.

— Одиннадцать.

— Одиннадцать, да.

Иоас кивнул. Ему было удобно, что я остаюсь. Кто-то же должен печь лепёшки.

Я легла на свой матрас за занавеской, где раньше лежала с Элишей, и одеяло было с одной стороны холодное — там, где он не лежал сегодня. Я не плакала. Плакала три ночи подряд, пока он ещё дышал, а на четвёртую слёзы кончились; вчера у ямы я стояла сухая, и сегодня тоже.

Подумала: Барух сейчас где-то на дороге к Птолемаиде. Идёт по берегу один. Я не могу ему пожелать ничего; я не знаю, во что он верит, и не знаю, дойдёт ли он куда-нибудь. Но я пожелала ему — не словами, а тем, как желают человеку, который ушёл молча и оставил тебе два динария у корчаги. Чтобы его стена на следующей стройке стояла ровно. Чтобы подрядчик, на которого он будет работать, платил в срок. Чтобы сестру его в Магдале не выдали замуж за кого попало.

И ещё — чтобы он когда-нибудь перестал считать за уходящих.

Он считал, я видела. Люди, которые всё считают, — это люди, у которых что-то не сошлось в начале. У Баруха не сошлось, я это видела по его рукам: они слишком правильно клали монеты. Ровно кладут те, у кого много ушло.

Я не знаю, что с ним будет. Знаю только: из нашего барака он унёс два инструмента. Мой — свитки Элиши. Второй — привычку не прощаться.

Не знаю, научится ли.

Я закрыла глаза и заснула. Мне снилась Магдала. Я её никогда не видела; мне она приснилась как Кесария, только без моря.

Глава 3. Дорога. Берегом

До Антиохии я шёл полтора месяца. Не от долгого пути — по берегу до Селевкии добрая тысяча стадий, это три недели с отдыхом, — а оттого что сворачивал везде, где можно было работать.

Работа находилась неровно. В Доре починил колодезное кольцо у храма Диониса — плата четыре асса и миска чечевицы. Жрец храма — жирный сириец в белой тоге, подпоясанной плохо — смотрел, как я кладу, и подбадривал меня словами, смысла которых я не понимал: он читал по-гречески нараспев. Я ему кивал на каждое пятое слово; он был доволен. Работа вышла ровная; Дионис, наверное, не возражал, раз не прислал дождя.

Вечером, когда я закончил, жрец позвал меня в боковую пристройку к храму — каморка с низким потолком, с очагом посередине, со столом на козлах. Налил мне вина, не разведённого, какое полагается в храме. Вино было красное, густое, отдавало смолой. Я отхлебнул и собрался уходить. Жрец меня не отпустил.

— Погоди, — сказал он по-гречески, а потом, видя, что я не понимаю, перешёл на ломаный арамейский. — Ты иудей?

— Иудей.

— Ваш бог один?

— Один.

Он покачал головой, налил себе, выпил.

— Один — скучно. У нас Дионис и Деметра, и Аполлон, и все остальные. А Дионис — лучший. Знаешь почему?

— Нет.

— Он умирает каждый год. Осенью. И весной возвращается. Каждый. Год. — Жрец поднял палец, повторяя: — Каждый год. А твой что? Твой бог что делает?

Я подумал. Я не знал, что Бог делает. Я не задавал этого вопроса; у меня были кладка, еда и сестра в Магдале, и Бог в эти три статьи не входил.

— Не знаю, — сказал я. — Молчит.

— Вот! — Жрец ударил ладонью по столу. — Молчит! А мой каждый год умирает и возвращается. Из них двоих кто живее?

— Твой, — сказал я, чтобы ему было приятно.

Жрец улыбнулся, налил мне ещё. Я отпил вполовину, поблагодарил, ушёл. На выходе я посмотрел на храм — работа небрежная, колонны ставили в спешке, одна ниже другой на полпальца, капители разные, потому что брали из двух мастерских сразу. Храм бога, который умирает и возвращается, а капителей не подогнали. Странная вера, но свои у неё основания — мир у жреца помещается в один год: умер, ожил, снова умер. У меня мир помещался в одну кладку. Масштабы мы не сравнивали; я допил вино и пошёл спать.