Эта книга входит в серию: «В начале было Слово»

В Аполлонии две недели чинил стену сарая у одного галилейского вдовца, который мне не доплатил: галилейский вдовец; с него я получил половину, и то после того, как пригрозил, что разберу ему ту же стену обратно. В углу его дома висела занавеска, за которой он оставлял миску с едой каждое утро — для жены, умершей шесть лет назад. Еда к вечеру стояла нетронутая, и вдовец ел её сам — молча, не глядя на занавеску. Я спросил один раз, зачем так; он ответил: «Привыкла получать, неудобно не давать.» Больше я не спрашивал.

В последний вечер, когда я заканчивал стену и собирался наутро уходить, вдовец подсел ко мне с кувшином разбавленного вина. Он был несильно пьян — галилейские вдовцы пьют мало и пьянеют много. Мы выпили. Помолчали. Он сказал, глядя в огонь:

— Она меня там встретит.

— Где?

— Там. После. Если есть где.

— А ты думаешь — есть?

— Я не думаю. Я надеюсь. Думать мне нечем — я печник, не книжник.

— Печник и каменщик рядом, — сказал я. — Мы оба работаем с тем, что стоит.

— Вот и я про то. Если стоит — значит, кто-то положил. А кто положил стену, может, сложил и место, куда она ушла. Я не знаю. Но утром ставлю миску; если есть — пусть знает, что её помнят. Если нет — я её сам ем, и тоже не впустую.

Он помолчал, отхлебнул.

— А ты как?

— Я иду в Рим.

— Я не про это. Я про то — веришь?

— Не знаю. Меня не учили.

— Хорошо, что не учили. Научат — потом бросать придётся. Свои — лучше. Свои с опытом согласованы.

Он встал, собрал кувшин, ушёл в дом. Я допил то, что осталось в чашке, и лёг спать. «Свои с опытом согласованы» — эта фраза осталась у меня на всё утро, как хороший раствор на пальцах: не сразу смоешь.

В Кесарии Филипповой остановился на три дня, чтобы согреться и отъесться, и там хозяин постоялого двора с меня содрал вдвое: видел во мне путника издалека, а путник издалека всегда платит вдвое. За ужином в общем зале напротив меня сидел слепой старик-паломник с ребёнком-поводырём; ребёнок — мальчик лет семи — подносил старику ложку ко рту, а старик, жуя, цитировал вслух что-то по-гречески, длинное, с ритмом. Я узнал ритм: шесть камней по дуге, замок, шесть на спуск — арка. Мальчик ел хлеб обеими руками. Старик ел и говорил, а мальчик ел молча — разделение труда в их маленькой артели мне понравилось.

Когда старик доел, мальчик утёр ему губы, и старик повернул лицо в мою сторону — хотя меня не видел, знал, что я слушал.

— Ты греческий понимаешь?

— Нет.

— А слышишь.

— Слышу.

— Этого довольно. Греки писали так, что понимать не обязательно — достаточно, чтобы стояло. Как у вас в Иудее?

— У нас пишут иначе. Короче.

— Короче не значит хуже. Короче значит — на кости. А у греков на теле. И на теле, и на кости — нужны оба.

Он отвернулся, опершись на плечо мальчика. Мальчик повёл его к лестнице. На ступеньках старик попросил: «Повтори мне, что он сказал.» Мальчик повторил: «Что пишут иначе. Короче.» Старик кивнул, засыпая на ходу. Так они и пошли наверх — старый гекзаметр и маленькая арка под его локтем.

В Птолемаиде я задержался на десять дней. Там была таможня у моря, у пола потрескалась кладка, таможенный чиновник в сырую зиму плохо спал: из-под пола тянуло холодом. Меня прислал к нему галилейский жестянщик Натан, которому я чинил заодно дымоход — за ночёвку на сеновале. Натан был сдержанный, прилично торгующий. Кормил меня овечьей брынзой и ячменным пивом, ничего не спрашивая, кроме имени. Жена его, полная молчунья с большими красивыми руками, ставила миску на стол и уходила.

Таможенный чиновник, сириец-эллинист по имени Посидоний, был молодой, ушлый, и платил хорошо — десять динариев серебром, не торгуясь. У него в кабинете за перегородкой сидел писарь — грек с плохим почерком — и день за днём переписывал накладные на папирус, ставил печати, складывал в ларцы; бумаги в том кабинете было больше, чем камня, и пахло не морем, а воском и чернилами. Иногда писарь останавливался, потирал костяшки пальцев, вздыхал и говорил сам себе по-гречески: «ἄλλος τόμος» — ещё один том; я за десять дней запомнил эту фразу и потом, в Антиохии, сказал её Бар-Шимону как шутку, но Бар-Шимон по-гречески не понимал, и шутка не сошла. Я за десять дней сделал Посидонию пол: выбил старый раствор, промыл, просушил, переложил низ двумя рядами римской кладки, с вулканической пылью, которую Посидоний специально заказал из Путеол. К последнему дню получилось так, что не только не тянуло, но по утрам на полу у стены проступала сухая корка солей — признак, что стена пьёт влагу снизу и уносит её наверх, в слой тепла. Посидоний был доволен. Дал мне сверху ещё два асса «на дорогу» и кусок сыра.

Натан на прощание положил руку мне на плечо. Рука была лёгкая, нерешительная, будто он не был уверен, принято ли у нас так прощаться, но выбрал всё равно попробовать.

— Если пойдёшь в Антиохию, — сказал он, — ищи там улицу Сингон. Это у стены, внизу, рядом с сирийскими складами. Улица кривая, но тихая. Там живёт мой шурин, Бар-Шимон. Он пекарь. Скажешь, что от Натана. Он даст пристанище.