Книга «Хранительница Покинутых земель», автор — Надежда Соколова. — стр.11
Ирэн нашла. Возле старой ограды, где когда-то были амбары — ещё с тех времён, когда усадьба принадлежала торговцам. Помещение было холодным, с земляным полом и дырявой крышей, но гномы перестроили его за три дня: залатали крышу, настелили деревянный пол, вставили новые оконные рамы. Эльфийки украсили цветами — поставили горшки с яркими бутонами на подоконники, повесили гирлянды из сухих трав. Оборотни сколотили парты и стулья — грубые, но прочные, на совесть. И теперь каждое утро в школе раздавались голоса — учительница Ирэн обучала малышей грамоте, счёту и истории Покинутых земель. Я иногда заглядывала туда, слушала, как она втолковывает орчонку разницу между буквами «и» и «й», как эльфийская девочка тянет руку, чтобы ответить, как гномий мальчик сосредоточенно складывает палочки на счётах. В такие моменты верилось, что будущее всё-таки есть.
А припасы всё прибывали. Обозы от кронпринца приходили с завидной регулярностью — как по расписанию, словно в столице кто-то завёл для нас отдельный календарь. Вскоре у нас были не только продукты и инструменты, но и целый арсенал: мечи — лёгкие, эльфийской работы, и тяжёлые, гномьи, для рубящих ударов; копья с закалёнными наконечниками; луки — длинные, почти в рост человека, и короткие, для верховой стрельбы; даже несколько магических амулетов, которые мерцали в темноте и, говорят, могли на миг ослепить нежить. Оружие сложили в отдельном сарае, под замком, и Астор лично проверял его каждое утро.
— Скоро нежить сунется, — сказал Лукас. Он стоял у кузницы, вытирая руки промасленной тряпкой, и его вампирские глаза в сумерках светились алым. Но в этом свечении не было угрозы — только холодная, спокойная готовность. — Мы готовы.
Я стояла на крыльце, глядя на лагерь, где копошились люди. Огоньки костров, чёрные силуэты палаток, редкие крики ночных птиц. И думала о том, как всё изменилось за несколько месяцев. Из ниоткуда, из пустоты, из кучки изгоев, прячущихся по лесам, вырос настоящий город. Город изгоев, беглецов, отверженных — тех, от кого отказалась империя, кого сторонились соседи. И все они вдруг стали одной семьёй. У них была общая боль, общая надежда и общая Хозяйка. Сердце сжималось от тяжести этой ответственности, но вместе с тем наполнялось чем-то светлым, почти незнакомым. Гордостью? Нет, не гордостью. Чем-то больше похожим на любовь.
— Хозяйка, — раздался голос Летиции. Она вышла из-за дуба — того самого, что рос у ворот, — и её лицо в свете луны казалось вырезанным из слоновой кости. В глазах, обычно ясных, как небо после дождя, светилась тревога. Она прижала ладонь к груди и посмотрела в сторону леса, где между стволов сгущалась темнота. — Лес говорит, Тьма просыпается. Она чувствует, что мы стали сильны. Она готовит удар.
Ветер донёс запах полыни и сырой коры. Где-то в глубине чащи хрустнула ветка — или показалось. Я положила руку на амулет, который повесила на косяк входной двери, и почувствовала, как золото отозвалось едва уловимым теплом.
— Пусть готовит, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем моё сердце. — Мы тоже готовы.
Лес шумел. Листья шелестели, ветки скрипели, и где-то в этом шуме мне слышалось дыхание лесного народа — наших верных, которые спали или бодрствовали среди стволов, готовые подняться по первому зову. В шуме не было угрозы. Только предупреждение. Только эхо древней клятвы. И вера в то, что мы справимся. Вместе.
Глава 3
Первую атаку нежити мы ждали, но не знали, когда она придёт. Каждое утро начиналось с одного и того же: я выходила на крыльцо, щурилась на солнце и прислушивалась к лесу. Тишина или шум? Птицы поют или молчат? Лесной народ предупреждал, но не называл срока. Тьма просыпалась где-то в глубине леса — я чувствовала это по тому, как золото в груди начинало пульсировать чаще, тревожнее, словно маленькое сердце, почуявшее хищника. Она накапливала силы, выбирала момент. И однажды утром, когда солнце только поднялось над деревьями, а лагерь ещё просыпался — где-то кашлянули, зазвенел котелок, дети заспорили у палатки, — Летиция резко обернулась к лесу. Её лицо, обычно спокойное, как гладь лесного озера, исказилось — глаза расширились, ноздри раздулись, будто она учуяла запах горелой плоти.
— Идут, — сказала она, и голос её, обычно певучий, прозвучал глухо, как удар колокола.
Я бросила взгляд на опушку. Между стволами, в утреннем тумане, который ещё не рассеялся, замелькали тени. Быстрые, низкие, серые — шартаки. Несколько волколаков — крупнее, массивнее, с горящими глазами. И что-то большое и лохматое в глубине, что двигалось медленнее, но от каждого его шага, казалось, вздрагивала земля. Они не скрывались — их было слишком много для разведки, и они шли открыто, целеустремлённо, прямо к нашей границе. Я почувствовала, как кровь отлила от лица, но руки не дрогнули.
— Тревога, — спокойно сказал Мартен, проверяя лук. Он стоял у ворот, в лёгком стёганом доспехе, и его пальцы привычно ощупывали тетиву — натянут, не перетянут. В его голосе не было ни страха, ни бравады, только деловая собранность человека, который делал это сотни раз.