Потом плотно намотал бинт — в три слоя, фиксируя сустав в нейтральном положении. На последнем витке затянул узел, и у Кары чуть выгнулась верхняя губа от боли — единственное движение за всю перевязку, которое прорвалось сквозь контроль.
Я отпустил руку. Сестра медленно пошевелила пальцами, как будто проверяла инструмент. Согнула, разогнула и сжала в кулак. Не до конца, но сжала.
— Двигаются, — сказала она.
— Связки тянутся, — ответил я. — Не порваны. День-два — и сможешь работать.
Она кивнула и убрала перевязанную руку к себе на колени.
Над нами синело небо. Где-то за предгорьями продолжали бить колокола, напоминая о Приливе и о том, что дорога назад была отрезана. А Зов Кары всё горел.
Мы сидели на вершине скалы с её распухшим запястьем, полупустым мешком и стаей хищников у подножия. Мы потеряли ресурсы где-то на семь золотых. Да уж, план вылазки был на два дня, а мы застряли в пустошах уже на четыре — всё сразу покатилось к чертям.
В кармане расщелины оказалось прохладнее и тише — каменные стены глушили ветер. Вой гончих доносился сюда размытым приглушённым эхом.
Я сел у входа, лицом к площадке, прислонившись плечом к шершавому камню. Отсюда просматривался весь край обрыва и кусок равнины внизу — серая каменистая плоскость, на которой кружили песочные силуэты у подножия стены.
Потянулся к системе. Контуры подсветились на пределе дальности — тридцать метров вниз.
Пульс вожака: 68. Рваный, раздраженный, но в пределах нормы — зверь перешел в режим осады и злости. Рядом с ним еще три контура с пульсом от 52 до 60.
А вот дальше картина менялась. Пятый контур лежал чуть в стороне, пульс: 140. Частота дыхания: 65. Болевой шок.
Шестой контур едва мерцал у самого основания скалы. Пульс: 18… 12… ноль. Контур погас.
Значит, мой алхимический коктейль сработал как надо. Одна тварь сдохла от химических ожогов дыхательных путей, вторая выведена из строя. Ценнейшие реагенты замешались при падении и обменялись на две боевые единицы противника. Паршивый курс конвертации, но это лучше, чем сдохнуть самому.
Оставшаяся четверка никуда не уходила. Хищники чуяли нас наверху и терпеливо ждали — знают, что добыча рано или поздно спустится.
В дальнем углу кармана с потолка капала вода. Мерный тихий стук — капля за каплей, по тёмному потёку на камне. Я достал из мешка пустую миску для еды и подставил. Через час наберётся глоток, через сутки — полфляги. Не роскошь, но лучше, чем ничего.
Кара сидела у дальней стены, привалившись затылком к камню, и всё сжимала и разжимала пальцы.
— Сколько они продержатся, Рик? — спросила она, не открывая глаз.
Я прикинул. Стайные хищники при осаде работали по одной и той же модели — как у волков, так и у гиеновых собак или львиных прайдов.
Первые сутки-двое стая держится сплочённо — общая цель и запах добычи, вожак всё контролирует. На третий день начинается расслоение — молодые теряют терпение, голод пересиливает дисциплину, и самые нетерпеливые уходят искать другую добычу. К четвёртому дню внутренние конфликты за остатки иерархии разъедают строй. На пятый — стая распадается или переключается на более доступную цель.
— Три дня минимум, — сказал я. — Потом уже что-то можно будет думать. Но пока что мы застряли, Кара.
— Три дня, — повторила сестра. Она открыла глаза и посмотрела в потолок расщелины, где по тёмному камню ползла влажная дорожка от капли. — Знаешь, сколько дней у меня осталось? К утру будет восемь. Минус три дня — это пять. Минус полтора дня или два — обратно к месту охоты, если гончая вообще вернётся. И хрен знает, два ли дня, мы столько бежали, что я не уверена. Может понадобится больше дней. А значит, при лучших раскладах на поимку у меня останется день или два, Рик.
Она загибала пальцы здоровой левой руки, и с каждым её голос становился ровнее и тише — она не хотела считать.
— Если всё пойдёт идеально, без единой задержки, без второй стаи, без дождя, да и… Как ловить без приманки? Два дня? Это утопия, братец.
Я молчал, потому что арифметика была правильной.
— А если стая простоит пять дней? — продолжила Кара тем же ровным голосом. — Или если я по каким-то причинам не смогу обуздать свою тварь?
Она замолчала и долго смотрела в угол кармана, где капала вода. Капля падала в миску с тихим звоном — словно, отсчитывала её время.
— Придётся переждать, сестрёнка, — сказал я. — Стая уйдёт через несколько дней. Понимаю, сидеть на месте сложно, но надо. Не истери.
Кара медленно повернула голову в мою сторону. Взгляд был такой, что под рёбрами похолодело. Выстраданная, окончательная решимость — словно она уже всё обдумала.
— Я не стану Пустой, Рик, — тихо сказала она. — Ты будешь пытаться меня держать, но мне плевать. И вот что я тебе скажу — если я останусь в этой расщелине все эти дни — то спрыгну вниз. Лучше так, чем подсобником с мёртвыми руками до конца жизни. А будешь держать… Ну ты понял.
Это были тяжёлые и неподвижные слова, без единой щели для возражения. Она говорила это тем же тоном, которым недавно сказала: «Лучше сдохнуть за стеной, чем быть Пустой» — и тогда я ей поверил.
Поэтому поверил и сегодня, в очередной раз восторгаясь самоотверженностью девчонки, которую знал всего лишь месяц.
Я думал. Впервые за долгое время у меня остались только варианты, каждый из которых был хуже предыдущего. Если ждать — Кара действительно спрыгнет. Спускаться — так стая нас разорвёт. Искать другой путь вниз? Его просто нет.
Снаружи, далеко внизу, протяжно и тоскливо завыла гончая.
С наступлением ночи темнота в кармане расщелины стала плотной, как ткань, и пахла собственным потом.
Я сидел у входа с кремниевым ножом на колене.
Серебристый лунный свет заливал половину площадки за моей спиной, и длинные тени от скальных зубцов лежали на камне, как чёрные пальцы. Вторая половина тонула в темноте, и где-то там, в глубине кармана, на щебёнке спала Кара — до меня доносилось её ровное тихое дыхание.