— Потому что я видел, что вы за человек. — Он говорил тихо, глядя куда-то мимо меня, в угол комнаты, где на стене висела старая картина в потёртой раме. — Вы приютили бездомных. Не прогнали, не отвернулись, хотя могли. Не побоялись восстать против Харасских, когда вам ничего не угрожало. Нашли клад, который никто не мог найти двести лет — просто потому что дом вас принял, и вы не поленились его слушать. — Он перевёл взгляд на меня. — Потому что на вашей груди амулет, который носили только хранители. Не наследники, не владельцы, а именно хранители — те, кто бережёт, а не владеет.
Он замолчал, провёл рукой по лицу, будто устал говорить.
— И потому, — он улыбнулся, и улыбка эта была грустной, совсем не герцогской, — что моя жена мечтала о дочери. Очень хотела. Всю жизнь, все двадцать лет, что мы были вместе. А я так и не смог подарить ей ребёнка. — Голос его чуть дрогнул, но он взял себя в руки. — Ни сына, ни дочери. Пустой дом. Холодный.
— Ваша жена? — тихо спросила я.
— Умерла десять лет назад, — сказал он так же тихо, почти шёпотом. — Эпидемия. За три дня. Я даже не успел попрощаться. — Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то блеснуло — влажное, невысказанное. — Вы напоминаете мне её. Не внешне — не думайте. Вы совсем другие лицом. Но духом. Эта же... упрямая прямота. Желание защищать, даже когда сама под угрозой.
Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Сдавило горло, защипало в носу. Я отвернулась к окну, поморгала, но слёзы всё равно выступили.
— Я согласна, — сказала я, повернувшись. Голос сел, прозвучал хрипло. — Делайте, что нужно.
Амиран кивнул. Один раз, коротко. Достал из внутреннего кармана камзола свиток — плотный, пергаментный, с желтоватыми краями и чёрными письменами, которые поблескивали при свете свечи, — и перо. Длинное, белое, с широким резным наконечником.
— Это магический договор. — Он развернул свиток на столике, пригладив края ладонью. — Он связывает нас кровью. Формально, по законам Эскарана, достаточно моей подписи и вашей. Но для верности я добавлю каплю крови. Так никто не сможет оспорить. Даже королевский суд.
Он написал что-то на свитке — несколько быстрых, уверенных строк. Перо скрипело по пергаменту, оставляя чёткие, почти печатные буквы. Потом протянул перо мне, чуть склонив голову. Я взяла — пальцы слушались плохо, ручка дрожала. Прочитала:
«Я, Амиран горт Лорассанар, герцог Лорассанарский, принимаю в свой род Анну, доселе известную как Анна Дартанская, даруя ей имя, защиту и права наследницы. Кровь моя — отныне её кровь. Земли мои — отныне её земли. Враг мой — отныне её враг».
Строки плыли перед глазами — то ли от слез, то ли от усталости, то ли от магии, которая уже начинала искриться на полях свитка.
— Подписывайте, — сказал он.
Я взяла перо и вывела: «Анна Дартанская-Лорассанар». Получилось коряво — буквы прыгали, нажим был неровный, последнее «р» вообще расползлось в кляксу, — но разобрать можно. Амиран посмотрел на подпись, и мне показалось, он улыбнулся краем рта, но ничего не сказал.
Амиран уколол палец маленьким кинжалом — тонким, с костяной рукояткой и узким лезвием, которое блеснуло синим. Капнул кровью на свиток — одна алая капля упала на бумагу, растеклась по буквам, и я почувствовала запах железа. Буквы вспыхнули золотом — ярко, ослепительно, на секунду залив всю комнату тёплым светом, — и потухли. Остались только чёрные, уже обычные, линии на пергаменте.
— Всё, — сказал Амиран. Спрятал кинжал, свернул свиток, перевязал его узкой чёрной лентой. — Отныне вы моя дочь. По закону, по крови, по магии. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела — удовлетворение. Не собственническое, нет. Спокойное, тихое, как когда кладёшь последний камень в стену и знаешь — теперь не рухнет.
Я смотрела на свиток, чувствуя, как что-то меняется внутри. Не больно, не страшно — мягко, как будто в прохладную комнату вошло тепло. Связь. Тонкая, но прочная нить протянулась от меня к этому человеку. Я чувствовала его силу — не подавляющую, не давящую, а надёжную, как старый дуб. Его спокойствие, которое разливалось по моим плечам, по рукам, по груди, отпуская напряжение, в котором я жила последние дни. Его защиту — живую, тёплую, дышащую.
— А теперь, — он убрал свиток во внутренний карман, похлопал по нему ладонью и посмотрел на меня почти по-отечески, с той мягкой заботой, от которой у меня опять защипало в носу, — пойдёмте к вашим людям. Им нужно знать.
В гостиной собрались все, кто мог ходить. Жанна стояла у камина, покрасневшая, с мокрыми глазами — видно, плакала недавно. Астер сидела на скамье, обхватив себя руками за плечи. Ольнара выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях, и лицо у неё было торжественное, как на приёме. Жак притулился у двери, теребя край рубахи. Мирк замер у окна, скрестив руки на груди. Бенедикт помог выйти Жерару и Эрику — сам поддерживал каждого, ведя под локоть; лекарь был серьёзен, но в глазах мелькало что-то похожее на надежду. Жерар опустился в кресло у камина — то самое, своё, — зажимая бок рукой, и я заметила, как побелели его костяшки. Эрик сел рядом, на низкую скамью, и перевёл дух — лицо у него было бледное, с желтизной, но взгляд ясный. Агнесса держалась в стороне, у стены, за спиной у Бенедикта, но смотрела с надеждой — такой открытой, такой детской, что у меня защемило сердце.
— Мои дорогие, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я стояла перед ними, посреди комнаты, и чувствовала на себе их взгляды — тревожные, выжидающие, полные веры. — Герцог Амиран горт Лорассанар предлагает мне защиту. Отныне я — его дочь. Анна Дартанская-Лорассанар. — Я замолчала, сглотнула ком. — Наши враги — его враги. Наша усадьба — под его защитой.
Тишина. Такая густая, что слышно было, как в соседней комнате прогорела свеча и воск капнул на подсвечник. Потом Жанна перекрестилась обережным кругом — медленно, со всей серьёзностью, — и всхлипнула. Громко, взахлёб, не стесняясь.