— Есть несколько вариантов. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Первый — я официально беру вашу усадьбу под свою защиту. Как герцог, я имею право. Это отвадит Харасского на время. Но он может обратиться к королю, оспорить моё покровительство. Процесс затянется на месяцы, а то и на год. Всё это время ваши люди так и будут сидеть взаперти, боясь высунуть нос за ворота.
— Второй?
— Второй — я предлагаю Харасскому дуэль. Как оскорблённый покровитель. — Он произнёс это буднично, как о погоде. — Кодекс позволяет. Но это крайность. Если я убью графа — его род объявит нам войну. Если он убьёт меня — вы останетесь без защиты. — Он замолчал, и его пальцы чуть сжали мою руку. — И я бы не хотел проверять, как стреляет старик Харасский. Говорят, в молодости он ни одной дуэли не проиграл.
Я вздрогнула. Представила себе это — зимняя заря, два человека с пистолетами, снег под ногами, выстрел, и Амиран падает на белое, обагряя его кровью. Меня замутило.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Никаких дуэлей. Я не позволю вам рисковать жизнью из-за моих проблем.
Он посмотрел на меня с удивлением, может быть даже с одобрением. Но ничего не сказал. Только кивнул.
— Третий вариант, — он помолчал, отпустил мою руку, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок, на тёмные балки. — Я удочеряю вас.
Я уставилась на него, не веря своим ушам. На секунду мне показалось, что я ослышалась — что усталость и тревога сыграли со мной злую шутку.
— Что?
— Официально, по всем законам Эскарана, вы станете моей дочерью. — Он говорил ровно, деловито, будто обсуждал закладку нового виноградника. — С правом наследования, с моим именем, с моей защитой. Тогда Харасский не посмеет тронуть вас — нападение на дочь герцога Лорассанара будет означать войну со мной, с моим домом, с моими союзниками. А у меня, поверьте, союзников больше, чем у старого графа. Он не настолько глуп.
Я молчала, переваривая. Смотрела на его лицо — серьёзное, без тени насмешки или игры. Он говорил это всерьёз. Герцог, один из сильнейших людей в королевстве, предлагал мне стать его дочерью. Стать дочерью герцога. Отказаться от имени Дартанских. От усадьбы, которую я начала отстраивать со всей той болью и любовью, на какие была способна. От Вильгельма, который двести лет ждал возрождения рода. От единственного, что связывало меня с этим миром по-настоящему.
— Я не могу, — выдохнула я. Голос дрогнул, и я услышала в нём что-то детское, беспомощное. — Это предательство. Предательство по отношению к ним. К дому. К Вильгельму. К той Анне, которой я была здесь.
— Это защита, — мягко сказал Амиран. Он подвинулся ближе, его колено почти касалось моего. — Вы не отказываетесь от усадьбы. Она остаётся вашей. Просто теперь она будет принадлежать дочери герцога. На бумаге — да, формально. Но вы будете жить здесь, заниматься ей, восстанавливать, нанимать людей. Всё останется как есть. Только напасть на вас никто не посмеет.
— А имя? — спросила я, чувствуя, как сдаёт последняя крепость внутри. — Я должна взять ваше имя?
— Это было бы правильно. — Он помолчал, глядя на меня с той мягкой серьёзностью, от которой у меня замирало сердце. — Но я не настаиваю. Мы можем сделать так, что вы сохраните двойное имя — Анна Дартанская-Лорассанар. Связь с прошлым останется, и дом Дартанских не исчезнет. Но защита будет моей. Полной, безоговорочной.
Я закрыла глаза. В темноте под веками мелькнули лица — Жерар, хмурый и надёжный, Астер с её тихой тревогой, Жанна, крестящая обережным кругом, Вильгельм, серый и виноватый. Две жизни внутри меня спорили, как никогда прежде. Одна Анна — та, из офиса, в сером костюме и с ипотекой на тридцать лет, привыкшая ни от кого не зависеть, та, что плакала в своей однушке по ночам, — кричала, что это унизительно, что она справится сама, что не будет просить ничьего имени и ничьей защиты. Другая — та, что выживала в этом мире с его законами и интригами, та, что отвечала за людей, которые ей доверились, та, что видела кровь на снегу и сжатые зубы раненых, — понимала: выбора нет. Или ты становишься чьей-то дочерью, или теряешь всё. И всех.
— Мои люди, — сказала я. Голос мой был тихим, но я смотрела ему прямо в глаза. — Они останутся со мной?
— Конечно. — Он сказал это так просто, будто речь шла о погоде. Без тени сомнения.
— Моя усадьба. Моя земля. Моё право распоряжаться ей? — Я перечисляла, загибая пальцы, как когда-то давно, в другой жизни, на планерках с начальником.
— Всё остаётся вашим. — Амиран говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я только защищаю. Не управляю, не указываю, не требую отчётов. Вы — хозяйка. Я — стена. Только и всего.
— И вы не будете вмешиваться? — Я всё не могла поверить. — Не пришлёте своих управляющих, не переделаете всё по-своему?
Амиран усмехнулся, коротко, одними уголками губ, и я впервые заметила, какие глубокие морщины расходятся от его глаз, когда он улыбается.
— Анна, я герцог. — Он развёл руками, и в этом жесте было что-то усталое, даже утомлённое. — У меня своих земель — не обработать. Мне не нужна ваша усадьба. — Он помолчал, наклонил голову, и пламя свечи скользнуло по его высокому лбу. — Мне нужно, чтобы вы были в безопасности.
Я открыла глаза и посмотрела на него. Вгляделась в его лицо — в тени под скулами, в седую прядь у виска, в спокойную, почти отеческую серьёзность.
— Почему вы это делаете? — спросила я. — Мы едва знакомы. Два раза виделись. Я для вас — чужая.
Он помолчал. Молчал долго — так долго, что в камине что-то шевельнулось, прогоревшее полено рухнуло, рассыпая сноп искр. Потом ответил, но не сразу, подбирая слова.