— Госпожа, — тихо сказал Жерар, и в его голосе впервые за всё время я услышала то, что можно было назвать неуверенностью. — Мы не хотим нагнетать, но... они явно знали, где силки. И когда мы туда пойдём. Кто-то следил за усадьбой.
— Эдгар был несколько дней назад, — напомнила Астер. Она стояла у изголовья Жерара, протянула ему воды, и он жадно припал к кружке. — Могли заметить.
— Или кто-то из его людей, — добавил Эрик. — Он приезжал не один. С ним были двое. Мы не всех запомнили в лицо.
Я прошлась по комнате, заложив руки за спину. Половицы поскрипывали под моими шагами — те самые, что я знала теперь как свои пять пальцев. Две жизни внутри меня спорили — одна хотела вызвать полицию (какую полицию в этом мире? с какими номерами звонить?), другая — взять топор и пойти разбираться самой, выследить этих людей в масках и задать им вопросы, которых они не переживут. Но я заставила себя успокоиться. Остановилась у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу, посмотрела на тропу, на которой ещё оставались следы крови — яркие пятна на утоптанном снегу.
— Бенедикт, как они? — спросила я, обернувшись.
— Эрику повезло, — сказал Бенедикт, затягивая последний узел на повязке. — Нож скользнул по кости, мышцы не задеты. Крови много потерял, но кость цела. Заживёт. — Он вытер руки о тряпку, которую подала ему Жанна. — Жерару хуже — рана глубокая, больше трёх вершков, но чистая, без заусениц. Швы наложил. Крови тоже немало ушло, но если не будет жара... Неделю полежат, потом на поправку пойдут.
— Хорошо. Лечите.
Я подошла к Жерару и Эрику — сначала к одному, потом к другому — взяла их за руки. Рука Жерара была крупной, шершавой, с мозолями на ладони. Рука Эрика — младше, горячей, с длинными тонкими пальцами.
— Спасибо, что вернулись. Спасибо, что прикрыли друг друга. — Я смотрела им в глаза по очереди. — Отдыхайте. Остальное я беру на себя.
Они кивнули. Жерар чуть склонил голову, Эрик — быстро, один раз. Бенедикт наложил повязки, Агнесса принесла тёплое питьё с травами — мятным, горьковатым, пар поднимался над кружками. Я вышла в холл, вытирая руки о передник, и остановилась на пороге.
Там уже собрались все остальные — Мирк, привалившийся плечом к косяку, Жанна с закатанными рукавами, Астер с покрасневшими глазами, Ольнара бледная как полотно, Жак, прижавшийся к стене и глядящий испуганно. Даже Агнесса выглянула из гостиной, вытирая руки о фартук, и лицо у неё было затравленное. Все смотрели на меня. Ждали.
— Что делать будем, госпожа? — спросил Мирк. Он стоял, прислонившись к косяку, руки скрещены на груди, и в его обычно спокойных глазах сейчас было что-то жёсткое, почти злое.
Я посмотрела на них. Страх в глазах — у Жанны, которая теребила край фартука, у Астер, кусающей губу. Тревога — у Ольнары, поджавшей губы, у Агнессы, которая вцепилась в штопаную рубаху так, что побелели пальцы. Но и доверие — ко мне, к женщине, которая ещё вчера была просто госпожой, а сегодня стала той, кто должен придумать, как их защитить.
— Будем укрепляться, — сказала я. Голос прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. — Мирк, осмотри ворота, калитки. Всё, что шатается — починить. Возьми молоток и гвозди, они в чулане, на верхней полке. — Я говорила быстро, отрывисто, чувствуя, как внутри включается что-то деловое, хозяйское. — Жак, ты парень молодой, будешь днём по двору поглядывать. Выйдешь на крыльцо, сделаешь вид, что дрова колешь. А сам смотри в оба. Если кто чужой — сразу кричи. Не лезь — кричи.
Жак кивнул, сглотнул — кадык дёрнулся на его тонкой шее, — и вытянулся, будто на смотр.
— А ночью? — спросила Ольнара. Она сидела, выпрямившись, сжав руки на коленях, и в её голосе была та пугающая спокойная тревога, которая бывает у людей, привыкших ждать худшего.
— Ночью я подумаю, — ответила я. — Пока хватит того, что сделаем до темноты.
Я поднялась к себе. Лестница скрипела под ногами привычно, но сейчас каждый скрип казался громче, будто дерево кричало. В комнате было тихо, за окном сияло солнце, и снег искрился так, что глазам больно — белый, чистый, обманчивый. Я достала из-под кровати сундук с сокровищами — тяжёлый, с окованной крышкой и ржавым замочком, который вечно заедал. Откинула крышку — внутри, на бархатной тряпице, лежали амулеты: те, что из стены, тусклые, с потёртыми камнями, и те, что из тайника, которые я рассматривала той ночью — яркие, живые, с глубиной внутри.
Я перебрала их, касаясь пальцами каждого. Один — холодный, гладкий, как речная галька. Другой — тёплый, будто только что из рук мастера. Третий — с неровной поверхностью, шершавый, как сосновая кора. Выбрала несколько.
Один — самый сильный, с тёмно-синим камнем, в котором переливались искры, как звёзды в ночном небе, — я надела на шею поверх рубашки. Камень улёгся в ложбинке между ключиц, холодный, но быстро нагревающийся от тела. Ещё один — защитный, для дома, плоский, с выцарапанными рунами, положила в глубокий карман юбки. Два браслета — кожаные с металлическими вставками, тяжёлые, с мелкими колокольчиками, которые при движении издавали едва слышный звон — для ворот и калитки. И маленькую подвеску — похожую на коготь неизвестного зверя, выточенный из тёмного камня — на конюшню.
Потом спустилась вниз, позвала Жерара. Половицы в гостиной были натёрты до желтизны, и на одной из них, прямо у дивана, чернело давнишнее пятно, которое ничем не выводилось.
Он лежал на диване, бледный, под глазами залегли синие тени, губы сухие, но бодрый — взгляд ясный, не замутнённый. Повязка на боку чуть пропиталась розоватым.
— Жерар, — сказала я, показывая амулеты — разложила их на краю дивана, на одеяле, в котором он укрывался. — Я хочу поставить защиту. Вы поможете?
Он приподнялся, опираясь на локти, и я увидела, как побелели его костяшки от напряжения. Глядя на амулеты с уважением, он даже присвистнул тихо, одними губами.
— С такими — да. — Он помолчал, разглядывая каждый. — Но мне нужно... силы немного осталось. Если объясните, как развесить, я направлю. Голосом, жестом — смогу. А руками — не сегодня.