Мы обошли усадьбу. Жерар, опираясь на мою руку — тяжело, всем весом, так что я чувствовала, как он бережёт раненый бок, — проверял места для амулетов. Шли медленно. Снег хрустел под ногами, мороз щипал лицо, и пар валил изо рта. На воротах — браслет, обмотали вокруг столба, и колокольчики зазвенели, будто засмеялись. На калитке — второй, закрепили на внутренней стороне, чтобы снаружи не видно было. На крыльце — маленький оберег, положили прямо под половицей, где обычно лежал коврик. На конюшне — подвеска, повесили на гвоздь над дверью, рядом с подковой. На окнах первого этажа — по простенькому амулету, которые выпали из стены: по одному на каждое окно, на подоконник, на южную сторону рамы.
— Теперь, если чужой попытается войти, — объяснял Жерар* останавливаясь отдышаться и морщась от боли. Голос его был тихим, прерывистым, но чётким. — Защита его задержит. Не убьёт, но впустит не сразу. Будет ходить кругами, не замечая, что уже прошёл мимо. И мы почувствуем — звон, или тяжесть в груди, или... кто как. Я почувствую.
— Хватит на всех?
— Пока да. — Он перевёл дух, глядя на заснеженное поле за оградой. — Если нападут с магией — слабее. Но люди графа не маги, это ясно. У них другая сила. Золото и злоба.
Мы закончили к вечеру. Солнце уже село, небо за окнами стало тёмно-синим, почти чёрным, и на нём проступили первые звёзды. Жерар совсем ослабел — его трясло мелкой дрожью, лицо стало серым, и он не мог стоять без моей поддержки. Бенедикт уложил его обратно на диван, поправил повязку, напоил снотворным — из маленькой тёмной бутылочки, от которой пахло валерианой и чем-то горьким.
Я сидела в гостиной, разбирая оставшиеся амулеты. Свечи на столе горели неровно, одна из них коптила, оставляя чёрный след на подсвечнике. В углу тикали часы — старые, с маятником и кукушкой, которая уже несколько лет не вылетала. Я перебирала амулеты, перекладывая их с места на место, когда в комнате похолодало — быстро, как будто кто-то открыл окно в зимнюю ночь.
— Видел, — сказал Вильгельм. Он появился у камина, серый, полупрозрачный, с мерцающими краями силуэта. — Люди графа. Я их ещё утром заметил, да не понял сразу. Стояли на опушке, у старой сосны. Смотрели в сторону усадьбы. Я думал — охотники.
— Ты мог предупредить! — вспылила я. Голос мой сорвался, я сама не ожидала от себя такой резкости. Сжала в руке холодный амулет, чтобы успокоиться.
— А я думал, охотники. — Вильгельм заколебался, его фигура стала ещё бледнее. — У нас тут иногда чужие охотятся, бывает. Лес большой, дичи много. А когда понял, что это те, да поздно было. Я за вами не успел, я туда, я обратно...
Я замолчала. Вильгельм виновато вился в воздухе — описывал круги под потолком, то приближаясь, то отдаляясь, как большая серая бабочка. В его движении было что-то детское, стыдливое.
— Прости, — сказал он наконец. Голос тихий, приглушённый, как через толщу воды. — Я за ними послежу теперь. Если ещё сунутся — узнаешь. Поклясться могу.
— Спасибо, — вздохнула я. Обида уже прошла. Я устала злиться.
Ночью я долго не спала. Лежала на кровати, укрывшись двумя одеялами — шерстяным и стёганым, — но согреться не могла. Слушала, как скрипит снег за окном — сухой, морозный скрип, будто кто-то ходит. Как потрескивают дрова в печи — иногда с резким хлопком, от которого я вздрагивала. Амулеты на дверях и окнах слабо светились в темноте — тусклым, синеватым светом, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на ветки, на пальцы, на чьи-то изогнутые спины.
В голове крутились мысли. Граф Харасский. Я видела его лицо совсем недавно — надменное, с прищуренными глазами и тонкими губами. Он предупреждал, что не простит — сказал это так, будто речь шла о пустяке, о забытом долге. Но чтобы так — нападение на моих людей? Это война. Я вспомнила слова Амирана: «Если будут проблемы — сразу зовите». Его спокойное лицо, твёрдые пальцы, сжимающие бокал. Может, пора позвать? Но что я скажу? «Мои люди ранены, помогите»? Герцог — не полиция. И не наёмник. Он союзник — или что-то большее, — но я не хотела казаться слабой.
Но и сидеть сложа руки я не собиралась.
Утром, когда рассвело, я села за маленький столик у окна. Свет был ещё серым, неясным, за окном лежал такой же снег, и на стекле за ночь выросли причудливые ледяные узоры — папоротники, ветки, невиданные цветы. Я взяла лист плотной бумаги, обмакнула перо в чернила — синие, с металлическим отливом, — и написала письмо. Короткое, без лишних слов, строчка за строчкой:
«Ваша светлость, на моих людей напали на моей земле. Подозреваю графа Харасского. Нужен совет».
Сложила лист вчетверо, запечатала сургучом — красная капля, на которую опустила печатку с перстня, бывшего на столе. Позвала вестника — маленькую серую птичку, которая сидела на конюшне в специальной клетке. Она унесла письмо в столицу, вскинув крылья и быстро растворившись в утреннем небе.
А я ждала. Ходила из угла в угол по гостиной, заглядывала к раненым, помогала Жанне месить тесто. Время тянулось медленно, как смола. Каждые десять минут я выходила на крыльцо и смотрела в небо.
Ответ пришёл через час. Птичка опустилась на перила крыльца, и я отвязала от её лапки маленькую трубочку. Развернула — внутри узкая полоска бумаги, и на ней знакомым твёрдым почерком, без единой помарки:
«Буду к вечеру. Не принимайте решений без меня».
Я выдохнула. Дыхание облачком пара растаяло в морозном воздухе. В груди отпустило — совсем чуть-чуть, на самую малость, но отпустило. Теперь оставалось ждать. И молиться всем богам, которых я знала и не знала, чтобы люди графа не вернулись раньше.
Глава 3