Амиран появился в сумерках. Небо за окнами было уже тёмно-синим, почти фиолетовым, только на западе, над лесом, ещё тлела узкая оранжевая полоса. Снег во дворе казался пепельно-серым в этом скудном свете. Я ждала его в малой гостиной — той самой, где когда-то нашла амулеты в стене, — куда велела подать чай и что-нибудь к ужину: на низком столике стояли глиняные кружки, заварной чайник под вязаной грелкой, тарелка с ломтями чёрного хлеба и блюдце с мёдом в сотах. Хотя есть совсем не хотелось. Желудок сжимался от тревоги, и даже запах мятного чая вызывал лёгкую тошноту.
После вчерашнего нападения усадьба жила в напряжении. Оно висело в воздухе, как грозовая туча — невидимое, но осязаемое. Жерар и Эрик лежали в комнате Бенедикта — бывшей кладовке на первом этаже, которую лекарь превратил в лазарет: две узкие койки, столик с банками и пузырьками, закопчённая лампа на стене. Бенедикт запретил им вставать категорически — грозил, что привяжет к кроватям, если ослушаются. Мирк проверял засовы на воротах каждые полчаса, выходя во двор с фонарём, и каждый раз возвращался с одним и тем же хмурым лицом. Жак, хоть и был напуган — я видела, как дрожат его руки, когда он поправлял шапку, — держался молодцом: обошёл все постройки, заглянул в сарай, на сеновал, в дровяник, проверил, где можно спрятаться в случае чего, и доложил мне коротко и по-деловому, будто взрослый.
Портал открылся прямо у крыльца. Я увидела это из окна — воздух над сугробом пошёл рябью, сперва едва заметной, а потом задрожал, заискрился, и из мерцающего сияния шагнула высокая фигура в тёмном плаще. Амиран вошёл в дом без стука, стряхнул снег с плеч на половике у порога, и я услышала, как гулко ударила о стену входной двери тяжесть его шагов. На нём был тёмный дорожный плащ — из тонкой шерсти, почти чёрный, с высоким воротником, подбитым мехом; лицо — сосредоточенное, даже суровое, с резкими складками у рта, которых я раньше не замечала. Но, увидев меня — я стояла в дверях малой гостиной, закутанная в пуховый платок, — он смягчился. Напряжение ушло из его плеч, опустились уголки губ, в глазах зажглось что-то тёплое, почти домашнее.
— Анна, — сказал он, снимая плащ и вешая его на крючок у двери (крючок жалобно скрипнул под тяжестью). Потом взял мои руки в свои — ладони у него были широкие, сухие, тёплые, пальцы длинные, с коротко стриженными ногтями. — Рассказывайте.
Я рассказала всё. Не тая, не сглаживая, как есть. О нападении у тропы, о том, как Жерар шатаясь нёс Эрика на себе, о том, как сочилась кровь сквозь пальцы, о том, что Эрик успел разглядеть говора и воротники. О том, что Эдгар приезжал на днях — на белом коне, с двумя молчаливыми спутниками, — и я его выставила, даже не позвав к столу. Об амулетах, которые развесили по всей усадьбе с помощью ослабевшего Жерара. О Вильгельме, который видел чужих на опушке, но не понял, кто они, слишком поздно.
Амиран слушал молча, не перебивая. Стоял у окна, заложив руки за спину, и я видела его отражение в тёмном стекле — чёткое, неподвижное, как портрет в раме. Только желваки ходили под скулами. Когда я закончила, он отпустил мои руки — я и не заметила, что всё ещё держала их в своих,? — и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Пять шагов туда, пять обратно, мимо столика с остывающим чаем, мимо камина, в котором догорали угли.
— Харасские, — сказал он, не вопросом, утверждением. Остановился, повернулся ко мне. — Я знал, что граф — человек жёсткий, но чтобы до такого дойти... Нападать на ваших людей, на вашей земле. Это уже не просто запугивание. Это объявление войны. — Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь, холодная и острая.
— Я понимаю, — кивнула я. Ком в горле мешал говорить, но я заставила себя держаться ровно. — Но что мне делать? У меня нет армии, нет влиятельных друзей. — Я замолчала на секунду, потом добавила тише: — Только вы.
Он остановился и посмотрел на меня долгим взглядом. Так смотрят, когда оценивают — не как противника, а как что-то очень важное, хрупкое, нуждающееся в защите. В камине что-то щёлкнуло, и тень метнулась по его лицу.
— Вы недооцениваете себя, Анна. — Он сделал шаг ко мне. — У вас есть дом, который вас слушается. Люди, которые за вас готовы стоять — я видел их лица сегодня, они не разбежались. И да, я — ваш союзник. — Он взял паузу, потер переносицу пальцами, будто у него болела голова. — Но этого может быть недостаточно. Граф Харасский — фигура в вашем краю влиятельная. Старый род, связи при дворе, земельные тяжбы, которые он выигрывал десятками. Если он решит взять ваши земли силой, суд будет на его стороне. Вы — женщина, одна, без роду и племени.
— Без роду? — горько усмехнулась я. Сама услышала, как горько и сухо звучит мой смех. — У меня есть документы Дартанских. Вон там, в шкатулке. С печатями и подписями.
— Которые любой юрист оспорит. — Он говорил спокойно, без жестокости, просто называя вещи своими именами. — Вы не помните своего прошлого, появились из ниоткуда — родственники Дартанских, которых никто никогда не видел. В глазах закона вы — самозванка, если Харасский захочет доказать это. А он захочет.
Я села в кресло — то самое, у камина, с высокой спинкой и вытертыми подлокотниками, — чувствуя, как силы покидают меня. Руки бессильно упали на колени, я смотрела на огонь, который почти погас, на красные угли, покрытые тонким серым пеплом. Он был прав. Бумаги — это бумаги. А власть — это власть. И я, обычная женщина из другого мира, оказалась между ними, как щепка между жерновами.
— Что вы предлагаете? — спросила я тихо. Так тихо, что он наклонился, чтобы услышать.
Амиран сел напротив — в кресло для гостей, жёсткое, неудобное, с прямой спинкой. Подался вперёд, взял мою руку, лежавшую на колене. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — осторожно, не сжимая.