После первых приветствий, произнесенных почему-то с явною обоюдною неловкостию, поспешно и даже неразборчиво, Тихон провел гостя в свой кабинет и усадил на диване, перед столом, а сам поместился подле в плетеных креслах. Николай Всеволодович все еще был в большой рассеянности от какого-то внутреннего подавлявшего его волнения. Похоже было на то, что он решился на что-то чрезвычайное и неоспоримое и в то же время почти для него невозможное. Он с минуту осматривался в кабинете, видимо не замечая рассматриваемого; он думал и, конечно, не знал о чем. Его разбудила тишина, и ему вдруг показалось, что Тихон как будто стыдливо потупляет глаза и даже с какой-то ненужной смешной улыбкой. Это мгновенно возбудило в нем отвращение; он хотел встать и уйти, тем более что Тихон, по мнению его, был решительно пьян. Но тот вдруг поднял глаза и посмотрел на него таким твердым и полным мысли взглядом, а вместе с тем с таким неожиданным и загадочным выражением, что он чуть не вздрогнул. Ему с чего-то показалось, что Тихон уже знает, зачем он пришел, уже предуведомлен (хотя в целом мире никто не мог знать этой причины), и если не заговаривает первый сам, то щадя его, пугаясь его унижения.
– Вы меня знаете? – спросил он вдруг отрывисто, – рекомендовался я вам или нет, когда вошел? Я так рассеян…
– Вы не рекомендовались, но я имел удовольствие видеть вас однажды, еще года четыре назад, здесь в монастыре… случайно.
Тихон говорил очень неспешно и ровно, голосом мягким, ясно и отчетливо выговаривая слова.
– Я не был в здешнем монастыре четыре года назад, – даже как-то грубо возразил Николай Всеволодович, – я был здесь только маленьким, когда вас еще тут совсем не было.
– Может быть, забыли? – осторожно и не настаивая заметил Тихон.
– Нет, не забыл; и смешно, если б я не помнил, – как-то не в меру настаивал Ставрогин, – вы, может быть, обо мне только слышали и составили какое-нибудь понятие, а потому и сбились, что видели.
Тихон смолчал. Тут Николай Всеволодович заметил, что по лицу его проходит иногда нервное содрогание, признак давнишнего нервного расслабления.
– Я вижу только, что вы сегодня нездоровы, – сказал он, – и, кажется, лучше, если б я ушел.
Он даже привстал было с места.
– Да, я чувствую сегодня и вчера сильные боли в ногах и ночью мало спал…
Тихон остановился. Гость его снова и внезапно впал опять в свою давешнюю неопределенную задумчивость. Молчание продолжалось долго, минуты две.
– Вы наблюдали за мной? – спросил он вдруг тревожно и подозрительно.
– Я на вас смотрел и припоминал черты лица вашей родительницы. При несходстве внешнем много сходства внутреннего, духовного.
– Никакого сходства, особенно духовного. Даже со-вер-шенно никакого! – затревожился опять, без нужды и не в меру настаивая, сам не зная почему, Николай Всеволодович. – Это вы говорите так… из сострадания к моему положению и вздор, – брякнул он вдруг. – Ба! разве мать моя у вас бывает?
– Бывает.
– Не знал. Никогда не слыхал от нее. Часто?
– Почти ежемесячно, и чаще.
– Никогда, никогда не слыхал. Не слыхал. А вы, конечно, слышали от нее, что я помешанный, – прибавил он вдруг.
– Нет, не то чтобы как о помешанном. Впрочем, и об этой идее слышал, но от других.
– Вы, стало быть, очень памятливы, коли могли о таких пустяках припомнить. А о пощечине слышали?
– Слышал нечто.
– То есть всё. Ужасно много у вас времени лишнего. И об дуэли?
– И о дуэли.
– Вы много очень здесь слышали. Вот где газет не надо. Шатов предупреждал вас обо мне? А?
– Нет. Я, впрочем, знаю господина Шатова, но давно уже не видал его.
– Гм… Что это у вас там за карта? Ба, карта последней войны! Вам-то это зачем?
– Справлялся по ландкарте с текстом. Интереснейшее описание.
– Покажите; да, это недурное изложение. Странное, однако же, для вас чтение.
Он придвинул к себе книгу и мельком взглянул на нее. Это было одно объемистое и талантливое изложение обстоятельств последней войны, не столько, впрочем, в военном, сколько в чисто литературном отношении. Повертев книгу, он вдруг нетерпеливо отбросил ее.
– Я решительно не знаю, зачем я пришел сюда? – брезгливо произнес он, смотря прямо в глаза Тихону, будто ожидая от него же ответа.
– Вы тоже как бы нездоровы?
– Да, нездоров.
И вдруг он, впрочем в самых кратких и отрывистых словах, так что иное трудно было и понять, рассказал, что он подвержен, особенно по ночам, некоторого рода галлюцинациям, что он видит иногда или чувствует подле себя какое-то злобное существо, насмешливое и «разумное», «в разных лицах и в разных характерах, но оно одно и то же, а я всегда злюсь…»
Дики и сбивчивы были эти открытия и действительно как бы шли от помешанного. Но при этом Николай Всеволодович говорил с такою странною откровенностью, не виданною в нем никогда, с таким простодушием, совершенно ему несвойственным, что, казалось, в нем вдруг и нечаянно исчез прежний человек совершенно. Он нисколько не постыдился обнаружить тот страх, с которым говорил о своем привидении. Но все это было мгновенно и так же вдруг исчезло, как и явилось.
– Все это вздор, – быстро и с неловкой досадой проговорил он, спохватившись. – Я схожу к доктору.
– Несомненно сходите, – подтвердил Тихон.
– Вы так говорите утвердительно… Вы видали таких, как я, с такими видениями?
– Видывал, но очень редко. Запомнил лишь одного такого же в моей жизни, из военных офицеров, после потери им своей супруги, незаменимой для него подруги жизни. О другом лишь слышал. Оба были излечены за границей… И давно вы сему подвержены?
– Около году, но все это вздор. Я схожу к доктору. И все это вздор, вздор ужасный. Это я сам в разных видах, и больше ничего. Так как я прибавил сейчас эту… фразу, то вы, наверно, думаете, что я все еще сомневаюсь и не уверен, что это я, а не в самом деле бес?
Тихон посмотрел вопросительно.
– И… вы видите его действительно? – спросил он, то есть устраняя всякое сомнение в том, что это несомненно фальшивая и болезненная галлюцинация, – видите ли вы в самом деле какой-нибудь образ?