– Странно, что вы об этом настаиваете, тогда как я уже сказал вам, что вижу, – стал опять раздражаться с каждым словом Ставрогин, – разумеется, вижу, вижу так, как вас… а иногда вижу и не уверен, что вижу, хоть и вижу… а иногда не уверен, что я вижу, и не знаю, что правда: я или он… вздор все это. А вы разве никак не можете предположить, что это в самом деле бес? – прибавил он, засмеявшись и слишком резко переходя в насмешливый тон, – ведь это было бы сообразнее с вашей профессией?
– Вероятнее, что болезнь, хотя…
– Хотя что?
– Беси существуют несомненно, но понимание о них может быть весьма различное.
– Вы оттого опять опустили сейчас глаза, – подхватил Ставрогин с раздражительной насмешкой, – что вам стало стыдно за меня, что я в беса верую, а под видом того, что не верую, хитро задаю вам вопрос: есть ли он или нет в самом деле?
Тихон неопределенно улыбнулся.
– И знаете, вам вовсе нейдет опускать глаза: неестественно, смешно и манерно, а чтоб удовлетворить вас за грубость, я вам серьезно и нагло скажу: я верую в беса, верую канонически, в личного, не в аллегорию, и мне ничего не нужно ни от кого выпытывать, вот вам и всё. Вы должны быть ужасно рады…
Он нервно, неестественно засмеялся. Тихон с любопытством смотрел на него мягким и как бы несколько робким взглядом.
– В Бога веруете? – брякнул вдруг Ставрогин.
– Верую.
– Ведь сказано, если веруешь и прикажешь горе сдвинуться, то она сдвинется… впрочем, вздор. Однако я все-таки хочу полюбопытствовать: сдвинете вы гору или нет?
– Бог повелит, и сдвину, – тихо и сдержанно произнес Тихон, начиная опять опускать глаза.
– Ну, это все равно, что сам Бог сдвинет. Нет, вы, вы, в награду за веру в Бога?
– Может быть, и не сдвину.
– «Может быть»? Это недурно. Почему же сомневаетесь?
– Не совершенно верую.
– Как? вы не совершенно? не вполне?
– Да… может быть, и не в совершенстве.
– Ну! По крайней мере все-таки веруете, что хоть с Божиею-то помощию сдвинете, и это ведь не мало. Это все-таки побольше, чем tr?s peu[317 - очень мало (фр.).] одного тоже архиепископа, правда под саблей. Вы, конечно, и христианин?
– Креста твоего, Господи, да не постыжуся, – почти прошептал Тихон, каким-то страстным шепотом и склоняя еще более голову. Уголки губ его вдруг задвигались нервно и быстро.
– А можно ль веровать в беса, не веруя совсем в Бога? – засмеялся Ставрогин.
– О, очень можно, сплошь и рядом, – поднял глаза Тихон и тоже улыбнулся.
– И уверен, что такую веру вы находите все-таки почтеннее, чем полное безверие… О, поп! – захохотал Ставрогин. Тихон опять улыбнулся ему.
– Напротив, полный атеизм почтеннее светского равнодушия, – прибавил он весело и простодушно.
– Ого, вот вы как.
– Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры (там перешагнет ли ее, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха.
– Однако вы… вы читали Апокалипсис?
– Читал.
– Помните ли вы: «Ангелу Лаодикийской церкви напиши…»?
– Помню. Прелестные слова.
– Прелестные? Странное выражение для архиерея, и вообще вы чудак… Где у вас книга? – как-то странно заторопился и затревожился Ставрогин, ища глазами на столе книгу, – мне хочется вам прочесть… русский перевод есть?
– Я знаю, знаю место, я помню очень, – проговорил Тихон.
– Помните наизусть? Прочтите!..
Он быстро опустил глаза, упер обе ладони в колени и нетерпеливо приготовился слушать. Тихон прочел, припоминая слово в слово: «И ангелу Лаодикийской церкви напиши: сие глаголет Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ни холоден, ни горяч; о если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты жалок, и беден, и нищ, и слеп, и наг…»
– Довольно, – оборвал Ставрогин, – это для середки, это для равнодушных, так ли? Знаете, я вас очень люблю.
– И я вас, – отозвался вполголоса Тихон.
Ставрогин замолк и вдруг впал опять в давешнюю задумчивость. Это происходило точно припадками, уже в третий раз. Да и Тихону сказал он «люблю» тоже чуть не в припадке, по крайней мере неожиданно для себя самого. Прошло более минуты.
– Не сердись, – прошептал Тихон, чуть-чуть дотронувшись пальцем до его локтя и как бы сам робея. Тот вздрогнул и гневно нахмурил брови.
– Почему вы узнали, что я рассердился, – быстро произнес он. Тихон хотел было что-то сказать, но тот вдруг перебил его в необъяснимой тревоге:
– Почему вы именно предположили, что я непременно должен был разозлиться? Да, я был зол, вы правы, и именно за то, что вам сказал «люблю». Вы правы, но вы грубый циник, вы унизительно думаете о природе человеческой. Злобы могло и не быть, будь только другой человек, а не я… Впрочем, дело не о человеке, а обо мне. Все-таки вы чудак и юродивый…
Он раздражался все больше и больше и, странно, не стеснялся в словах:
– Слушайте, я не люблю шпионов и психологов, по крайней мере таких, которые в мою душу лезут. Я никого не зову в мою душу, я ни в ком не нуждаюсь, я умею сам обойтись. Вы думаете, я вас боюсь? – возвысил он голос и с вызовом приподнял лицо, – вы совершенно убеждены, что я пришел вам открыть одну «страшную» тайну и ждете ее со всем келейным любопытством, к которому вы способны? Ну, так знайте, что я вам ничего не открою, никакой тайны, потому что в вас совсем не нуждаюсь.
Тихон твердо посмотрел на него:
– Вас поразило, что Агнец любит лучше холодного, чем только лишь теплого, – сказал он, – вы не хотите быть только теплым. Предчувствую, что вас борет намерение чрезвычайное, может быть ужасное. Если так, то, умоляю, не мучьте себя и скажите все, с чем пришли.
– А вы наверно знали, что я с чем-то пришел?
– Я… угадал по лицу, – прошептал Тихон, опуская глаза.