– Вся просьба моя лишь в том, что вы… ведь вы уже сознаетесь, Николай Всеволодович (так, кажется, ваше имя и отчество?), что если огласите ваши листки, то испортите вашу участь… в смысле карьеры, например, и… в смысле всего остального.
– Карьеры? – Николай Всеволодович неприятно поморщился.
– К чему же бы портить? К чему бы, казалось, такая непреклонность? – почти просительно, с явным сознанием собственной неловкости заключил Тихон. Болезненное впечатление отразилось на лице Николая Всеволодовича.
– Я вас уже просил, прошу вас еще: все слова ваши будут излишни… да и вообще все наше объяснение начинает быть невыносимым.
Он знаменательно повернулся в креслах.
– Вы меня не понимаете, выслушайте и не раздражайтесь. Вы мое мнение знаете: подвиг ваш, если от смирения, был бы величайшим христианским подвигом, если бы выдержали. Даже если б и не выдержали, все равно вам первоначальную жертву сочтет Господь. Все сочтется: ни одно слово, ни одно движение душевное, ни одна полумысль не пропадут даром. Но я вам предлагаю взамен сего подвига другой, еще величайший того, нечто уже несомненно великое…
Николай Всеволодович молчал.
– Вас борет желание мученичества и жертвы собою; покорите и сие желание ваше, отложите листки и намерение ваше – и тогда уже все поборете. Всю гордость свою и беса вашего посрамите! Победителем кончите, свободы достигнете…
Глаза его загорелись; он просительно сложил пред собой руки.
– Просто-запросто вам очень не хочется скандала, и вы ставите мне ловушку, добрый отче Тихон, – небрежно и с досадой промямлил Ставрогин, порываясь встать. – Короче, вам хочется, чтоб я остепенился, пожалуй, женился и кончил жизнь членом здешнего клуба, посещая каждый праздник ваш монастырь. Ну, эпитимья! А впрочем, вы, как сердцевед, может, и предчувствуете, что это ведь несомненно так и будет и все дело за тем, чтобы меня теперь хорошенько поупросить для приличия, так как я сам только того и жажду, не правда ли?
Он изломанно рассмеялся.
– Нет, не та эпитимья, я другую готовлю! – с жаром продолжал Тихон, не обращая ни малейшего внимания на смех и замечание Ставрогина. – Я знаю одного старца не здесь, но и недалеко отсюда, отшельника и схимника, и такой христианской премудрости, что нам с вами и не понять того. Он послушает моих просьб. Я скажу ему о вас все. Подите к нему в послушание, под начало его лет на пять, на семь, сколько сами найдете потребным впоследствии. Дайте себе обет, и сею великою жертвой купите все, чего жаждете и даже чего не ожидаете, ибо и понять теперь не можете, что получите!
Ставрогин выслушал очень, даже очень серьезно его последнее предложение.
– Просто-запросто вы предлагаете мне вступить в монахи в тот монастырь? Как ни уважаю я вас, а я совершенно того должен был ожидать. Ну, так я вам даже признаюсь, что в минуты малодушия во мне уже мелькала мысль: раз заявив эти листки всенародно, спрятаться от людей в монастырь хоть на время. Но я тут же краснел за эту низость. Но чтобы постричься в монахи – это мне даже в минуту самого малодушного страха не приходило в голову.
– Вам не надо быть в монастыре, не надо постригаться, будьте только послушником тайным, неявным, можно так, что и совсем в свете живя…
– Оставьте, отец Тихон, – брезгливо прервал Ставрогин и поднялся со стула. Тихон тоже.
– Что с вами? – вскричал он вдруг, почти в испуге всматриваясь в Тихона. Тот стоял перед ним, сложив перед собою вперед ладонями руки, и болезненная судорога, казалось как бы от величайшего испуга, прошла мгновенно по лицу его.
– Что с вами? Что с вами? – повторял Ставрогин, бросаясь к нему, чтоб его поддержать. Ему казалось, что тот упадет.
– Я вижу… я вижу как наяву, – воскликнул Тихон проницающим душу голосом и с выражением сильнейшей горести, – что никогда вы, бедный, погибший юноша, не стояли так близко к самому ужасному преступлению, как в сию минуту!
– Успокойтесь! – повторял решительно встревоженный за него Ставрогин, – я, может быть, еще отложу… вы правы, я, может, не выдержу, я в злобе сделаю новое преступление… все это так… вы правы, я отложу.
– Нет, не после обнародования, а еще до обнародования листков, за день, за час, может быть, до великого шага, вы броситесь в новое преступление как в исход, чтобы только избежать обнародования листков!
Ставрогин даже задрожал от гнева и почти от испуга.
– Проклятый психолог! – оборвал он вдруг в бешенстве и, не оглядываясь, вышел из кельи.
notes
Примечания
1
поражение (ит.).
2
Со мной обошлись как со старым ночным колпаком! (фр.)
3
может разбить мою жизнь (фр.).
4
в любой стране (фр.).
5
в стране Макара и его телят (фр.).
6
я всего лишь простой приживальщик, и ничего больше! Да, н-н-ничего больше! (фр.)
7
у этих семинаристов (фр.).
8
Дорогой друг (фр.).
9
«букетом императрицы» (фр.).
10
для нашей святой Руси (фр.).
11
но надо различать (фр.).
12
Между нами говоря (фр.).
13
добрейший друг (фр.).
14
Эти нескончаемые русские слова!.. (фр.)
15
Вы знаете, у нас… Одним словом (фр.).
16
чтоб показать вам свою власть (фр.).
17
однако это весьма любопытно (фр.).
18
прелестных дам (фр.).
19
вы знаете эти псалмы и книгу Иова (фр.).
20
и он показал свою власть (фр.).
21
что за дикая выдумка! (фр.)
22
вы знаете (фр.).
23
с таким высокомерием (фр.).
24
Неужели? (фр.)
25
мой добрый друг (фр.).
26
Прелестное дитя! (фр.)
27
Но, моя милая (фр.).
28
И затем, так как монахов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл (фр.).
29
Право же, дорогая (фр.).
30
и затем (фр.).
31
Милый, милый друг! (фр.)
32
Раздражителен, но добр (фр.).
33
О, это довольно глупая история! Я вас ожидал, мой добрый друг, чтобы вам рассказать… (фр.)
34
Все одаренные и передовые люди в России были, есть и будут всегда картежники и пьяницы, которые пьют запоем (фр.).
35
Но, между нами говоря (фр.).
36
Мой милый, я (фр.).
37
Но, мой добрый друг (фр.).
38
Но ведь это ребенок! (фр.)
39
Да, я оговорился. Но… это всё равно (фр.).
40
Да, да, я не в состоянии (фр.).
41