– От своих грехов сам человек тоже страдает очень сильно, – монах приложил ладонь к уставшим от кропотливой работы глазам. – Стоит только позавидовать, разозлиться, и сразу радость жизни уходит. Нет ни сна, ни покоя.
– Лично я не страдаю от своих грехов, – отрезал я. – Только от немощи, в которой сейчас пребываю из-за грехов других людей. Я всегда был щедрым в отношении друзей: делал им подарки, давал деньги, катал на яхте. А что получил в ответ? Только предательство! Вместо благодарности они пошли на грязный поступок. Возможно, даже хотели убить меня!
– Может быть, это была такая шутка, чтобы припугнуть?
– С какой целью?
– Возможно, они были на что-то обижены. Хотели проучить.
– Ха! Обижены! Да я им давал все, что они хотели! На что обижаться?
– Наверное, ты давал им деньги, но не отдавал им себя настоящего. Своего понимания, тепла, дружеской душевной поддержки.
– В наших кругах не принято открывать душу. Отец мне всегда говорил, что вокруг нас одни предатели, одни змеи. Все завидуют богатству нашей семьи. Предупреждал, чтобы я держал ухо востро, чтобы общался только с теми, кого одобрит он. На занятиях в Оксфорде, где нас учили быть лидерами и бизнесменами, тоже твердили об этом – быть холодными и неприступными, нельзя показывать свою слабость. Что ж… Видимо, я плохо слушал теорию. И усвоил этот урок только на практике! Подпустил к себе слишком близко, поверив в искренность их отношения ко мне.
Монах протирал кисти и не собирался со мной спорить.
– Надеюсь, у отца получится выяснить, кто это сделал, – бубнил я под нос. – У него очень хорошие связи.
– Кто знает… Может быть, и получится. Лукавый играет на наших страстях. Тот, кто решил заключить с ним контракт, рано или поздно попадется. Потому что цель рогатого не любовь и созидание, а ненависть и разрушение. Дьявол всех обманет… Даже того, кто, вроде бы, играет на его стороне, – отец Павел снова взглянул на меня. – Но что на счет тебя? Думаешь о том, чтобы простить обидчика?
– Простить кого-то из них?! – я так и вскипел. – Ни за что! Никогда этого не будет!
Он едва заметно улыбнулся, встал из-за стола и поставил незаконченную работу на деревянную подставку, чтобы она просушилась к завтрашнему дню.
– Да… – сказал он задумчиво. – Прощение – это долгий процесс, иногда – дело всей жизни. Непросто это – изжить обиду в себе. А это сделать необходимо, потому что она каждый день отравляет тело и разум. Только стоит вспомнить об обидчике – все, нет настроения, голова болит, и все тело трясется от негодования. Снова поднимается эта гуща, что, кажется, залегла на дно души. Стоит только шевельнуть – она поднимается, затмевает темной пеленой глаза и сердце. И все тело горит от злости! От этого болезни разные зарождаются. Так что прощать надо. Но начало этого пути – в самом желании простить.
– Оно у меня отсутствует, – оборвал я его.
Отец Павел пожал плечами, мол, «как знаешь», и снова подошел к столу.
– Ловко у вас получается, – хмыкнул я, глядя, как солнце отсвечивает в золотых нимбах святых на готовых работах.
– Годы практики, – сказал монах, убирая краски. – Если будет желание рисовать, приходи…
За спиной скрипнула дверь, и я услышал голос Владимира.
– А, вот ты где, Матвей. Я уж думал, ты устал от наших скромных монастырских харчей и укатил в аэропорт, – ему с трудом удалось сдержать улыбку.
– Шутник, – скривился я.
– Кстати, о харчах, – отец Павел нам скромно улыбнулся. – Я как раз иду в трапезную. А вы?
– Мы тоже, – кивнул Владимир, выкатывая коляску в общий коридор.
– После обеда уеду в семинарию на занятия. Вдруг кто спрашивать будет.
Так втроем мы и направились к трапезной. После молитвы настоятель разрешил всем приступить к еде. Один из послушников начал читать житие Якова Рассечного. У меня еда чуть ли не застревала в горле, когда он смаковал моменты пыток и мучений, описанные в красках: как мученику резали один за другим пальцы рук, потом – ног. Так постепенно бедняга Яков был превращен в подобие «лишенного веток дерева»…
– Лучше бы включили спокойную музыку или вообще ели в тишине! Зачем страху нагонять? – буркнул я.
Мне никто не ответил. Владимир молча кормил меня супом из сушеных белых грибов, картофеля и жареного лука, и давал откусить серый хлеб с хрустящей горбушкой. Пока я жевал, он ел сам.
– Нет, Христос мой, ни ног, чтобы преклонить колени пред Тобою, – бубнил послушник. – Нет рук, чтобы воздеть их на молитве. Ничего нет, только язык, исповедующийся имени Твоему.
– Я наелся, – объявил я хмуро Владимиру. – Может, уже уйдем отсюда?
– Нельзя, ты же знаешь, – он все еще пил чай. – Когда настоятель разрешит закончить трапезу, тогда и пойдем. Ты лучше послушай, что послушник читает.
– Да слушаю я, слушаю… – недовольно выдохнул, но все же замолчал, вспомнив о цели своей поездки. Совсем забыл, что должен быть хорошим.
До вечера день прошел в делах и заботах. После обеда мы с Владимиром пошли на послушание на кухню. Владимир помогал повару: начистил целый чан картошки и лука, а я рассказывал ему про морские путешествия по Средиземному морю. Чувствовал себя Капитаном Флинтом[3 - Капитан Флинт – кличка попугая, принадлежащего пирату Джону Сильверу (роман «Остров Сокровищ).] на плече у Джона Сильвера. Владимир, в свою очередь, рассказывал мне о богослужениях, об устройстве храма.
На вечерней службе я пялился на образ целителя Пантелеймона, мысленно спрашивал у этого славного парня, не хочет ли он выпросить у Бога для меня выздоровление. Он лишь безмолвно смотрел на меня с иконы, как и сегодня утром. По окончанию богослужения Владимир приложил к моей голове чудотворный образ Богородицы, мы сходили на ужин, почитали псалтырь в часовне и легли спать.
Под утро я проснулся, задыхаясь. Мне снилась какая-то чертовщина. Владимир сквозь сон услышал мое сбивчивое дыхание и сразу подскочил ко мне со своей кровати. Он положил мне руку на лоб, она была приятно прохладной.
– Эй, Матвей, что с тобой? – говорил он, похлопывая меня по щеке, будто хотел до конца разбудить.
– Плохой сон, – хрипло сказал я.