– В мире нет ни одной идеальной семьи, парень. Не одно, так другое. Идеально только одно место – Царство Божие, к которому надо стремиться. Только там идиллия, гармония, любовь и сделано все, как надо.
– Просто отлично! – сыронизировал я.
– Ты – взрослый человек, и можешь самостоятельно изменить себя так, каким бы сам себе нравился.
– На это уйдет много времени. А я хочу, чтобы мне было внутренне комфортно прямо сейчас! – я продолжал упрямиться.
– Хочу, хочу, хочу, – усмехнулся охранник. – Неправильно. Надо говорить так: «Что я могу сделать, чтобы стать лучше?».
Я посмотрел ему глаза и ухмыльнулся, а он улыбнулся в ответ. Что-то было в его словах, но все равно я чувствовал себя одиноким и потерянным, никому ненужным и неинтересным без отцовских денег.
– Давно вы здесь работаете?
– Давно. Лет тридцать, наверно… Нет, больше. Застал еще то время, когда здесь был колхозный стан, – он задумался, – конюшня, коровник, столярный цех… Потом монастырь передали обратно епархии, я помогал в восстановлении обители. Все было в упадке, заброшено… Ой, – он встрепенулся, что-то вспомнив, – такое тебе сейчас расскажу! Вот слушай. В девяностые, когда мы только начали чистить эти территории, Владыка поставил нас переоборудовать постройки под нужды монастыря: нужно было под землей проложить коммуникации для отопления…
Я опять закатил глаза и посмотрел на небо. История точно будет бесконечной. Наверняка охраннику не с кем было поговорить сегодня.
– …и к каждому помещению начали копать траншею, – он развел руками. – А под землёй – сплошные кости и черепа! Десятки, если не сотни, все – маленькие, детские. И в каждом черепе сзади – дырочка от пистолетного выстрела.
Я сглотнул.
– И откуда останки?
– Ссыльные… – выдохнул он. – Жил здесь один старый монах, который мне рассказывал про этот случай. Однажды по осени перевозили арестованных вместе с детьми баржами из Омска на север. Охранники боялись, что лёд на Иртыше встанет, и они до весны домой не возвратятся. Как же избавиться от нежеланного груза? Долго не думали. Высадили людей на берег, завели на территорию монастыря и расстреляли, а по возвращению в Омск отчитались, что всех свалила инфекция…
– Я видел черепа, когда мы читали псалтырь с Владимиром в часовне. Они?
Сторож кивнул.
– Они… Сейчас монастырь сверкает и сияет, хотя еще совсем недавно он был заброшен и хранил в земле мрачные тайны прошлого, – старик посмотрел поверх моей головы. – Не твой ли это помощник идет?
Я повернул голову влево.
Да, Владимир возвращался.
– Ага, он.
– Ладно, – как-то грустно произнес старик, – пойду тогда дальше на обход. Потом еще как-нибудь с тобой поболтаем.
Сторож пошел в сторону послушника, шаркая по земле потертыми ботинками. Когда они встретились, обменялись дружеским рукопожатием и кивнули друг другу. Я предвкушал, что Владимир сейчас скажет, что мы снова едем в Липовку. Приободрился. Последние дни я много думал о Виталине. Мне хотелось поскорее с ней встретиться, чтобы снова поспорить о чем-нибудь.
– Матвей, – послушник подошел о мне, – настоятель отправляет нас на три недели в ближний скит – преподобных Сергия и Германа Валаамских – на пасеку. Надо помочь там с постройкой деревянного храма. Завтра утром выезжаем.
Глава 6
– Столько лип вокруг… – я осматривал место, куда мы только приехали. – Что в дальнем скиту, в Липовке, что здесь.
– Эти деревья всегда считали священными, поэтому высаживали возле храмов. Может, потому что от них много пользы? – рассуждал Владимир, осторожно прихлебывая чай из колпачка термоса. – Раньше из липовой древесины делали ложки, чашки, ковши. Все, что нужно было для обычной крестьянской семьи. Сейчас у нас в монастыре липу используют для создания основ для икон и в строительстве. Цветы заваривают от простуды, а листья – от бессонницы и тревоги. Видел, какой лист у дерева? Как сердце. Символ любви. А любовь – это Бог.
Мы сидели в кружевной тени деревьев. Было по-утреннему свежо и прохладно. Накануне перед отъездом из монастыря Владимир заварил какие-то травы, и сейчас согревающий чай очень пригодился. Хотя день обещал быть жарким: на небе не было облаков. Мы наблюдали, как монахи вместе с трудниками распечатывали рамки в ульях и выкручивали мёд в медогонки.
– Ну-ка, попробуйте, – благообразный старец с небольшой белой бородой, заметив, что мы пьем чай, подошел к нам с новым липовым корытом, полным чистого сотового меда. Он снял с лица сетку, и я увидел его доброе, обожженное солнцем лицо с морщинками вокруг светло-голубых глаз. Батюшка протянул нам сладкое угощение: соты истекали золотым нектаром, в котором играло лучами солнце.
– Спасибо, отец Илия, – кивнул Владимир, зачерпнул деревянной ложкой мед, попробовал сам и предложил мне. – Сладко! А аромат какой!
Мы продолжили пить чай и наблюдать, как монахи возвращают рамки в улья до следующего сбора. Я не разделял восторгов Владимира, потому что такой ранний подъем мне, конечно, давался с трудом. Я сидел рядом с ним опять невыспавшийся и недовольный: вокруг было все чужое и незнакомое, и я раздумывал – зачем я вообще сюда приехал?!
– Заметил, какая здесь почти стерильная чистота? – чуть ли не пропел послушник.
– Нет, – буркнул я.
– Рядом нет производств и дорог. И людей здесь тоже нет. Только обширные луга с дикими медоносами и густые леса! Прекрасное место, чтобы подумать о Вечности… И местный мед такой вкусный, потому что насыщен запахами цветов.
О какой еще Вечности!
Единственное, о чем я могу думать, так это о том, что очень хочу спать!
Место, и правда, было глухое – скит преподобных Сергия и Германа Валаамских. Монахи здесь жили очень уединенно, вдали от цивилизации. Скит затерялся в сосновых лесах, несколько домов братии были построены на берегу небольшого озера. Здесь не ловила связь, и мы были предоставлены сами себе.
– Твоя сестра встречается с кем-нибудь? – спросил я, сладко зевнув.
– Что? – Владимир явно не ожидал, что я резко поменяю тему разговора, поэтому отвернулся от монахов и посмотрел на меня.