И мы остались с Виталиной ненадолго одни. За окном завывала метель, а в ее доме было тепло, пахло хвоей, шоколадом и мандаринами. В углу мерцала огоньками елка, трещали догорающие поленья в камине. Она сидела в кресле и смотрела на мигающие красные угли, которые подсвечивали золотистые стразы на ее платье. Гера лежал у ног хозяйки.
– Вита, у меня есть для тебя подарок. Я не стал дарить при всех.
Она повернула ко мне лицо, удивленно вздернув брови.
– Подарок?
– Да. Возьми в кармане моей рубашки.
Вита подошла ко мне, окутав ароматом альдегидов, и запустила руку в карман, достала бордовый конверт.
– Что это? И зачем ты делаешь дополнительные подарки, если уже подарил Ольге? Это не по правилам.
– Просто захотелось.
Она стояла рядом со мной, аккуратно разрывая заклеенный конверт. На пальцах поблескивали стильные широкие кольца и аккуратный маникюр. Вита вытащила свернутый лист А4, развернула и пробежалась по нему взглядом, после чего изумленно уставилась на меня.
Я улыбнулся.
– Матвей! – она укоризненно склонила голову в бок, и это показалось мне странно трогательным.
– Что?
– Зачем ты так тратишься?
– Просто хочу, чтобы твой бизнес работал и приносил тебе радость.
– В общем, это подарок от твоего папы, да? – ухмыльнулась она.
– Нет, это подарок от меня, – я нахмурился. – Он заблокировал мои счета, чтобы я побыстрее к нему вернулся и занялся делами. Но это куплено на деньги, которые я заработал несколько лет назад, работая моделью для одного модного дома в Европе.
– Вот как, – она мило улыбнулась. – Покажешь фотки?
– Покажу, – коротко хохотнул я.
Еще неделю назад отец Павел помог мне распечатать чек и товарную накладную на покупку и доставку молокопровода, который ей срочно требовался для работы.
– Это то, что нужно! – она улыбалась, снова проверяя написанные на бумаге характеристики модели. – Спасибо!
– Рад, что угодил.
– Мне кажется, ты знаешь о моем бизнесе уже больше, чем я сама.
Она сложила бумагу и положила обратно в конверт, потом шагнула ко мне и склонилась. Теплые губы коснулись моей щеки, оставив на ней влажный поцелуй.
– Тогда считай, что вот это – мой подарок для тебя.
Глава 14
До вчерашнего вечера я явно недооценивал скромные поцелуи. Потому что весьма смутился оттого, в какое волнение меня привел этот простой жест. На несколько секунд я даже потерял способность говорить. Вита «подбросила дров» в затухающий костер в моей душе, и чувства к ней вспыхнули с новой силой. Вчера я не стал ничего говорить ей по поводу этого поцелуя, потому что за время пребывания в Абалаке, понял, что в тот день, когда мы поссорились, я действовал необдуманно и развязно, в привычной для себя манере, поэтому испугал ее. За что был отвергнут.
Сегодня я размышлял, что для нее, после всего, что с ней случилось, непросто было поцеловать меня. В сердце снова теплилась надежда на взаимность. Виталина стала для меня тем человеком, который вдохновлял на внутренние изменения. Ради нее хотелось стать лучшей версией себя.
Мы с Владимиром сидели в доме паломников, он собирал подарки для малоимущих.
– Для больных стариков важны не столько подарки, сколько внимание, – говорил он, укладывая в небольшой блестящий пакет шампунь, мыло, мочалку, полотенце, чай и коробку конфет. – Им приятно, что кто-то приходит просто посидеть с ними и поговорить.
– А дети?
– Дети их не навещают, потому что у них своя жизнь, полная новых впечатлений, развлечений и ежедневных дел. Им скучно со своими стариками, неинтересно и тяжело, потому что некоторые из них уже не могут сами мыться, переодеваться. Это же безумно утомляет: возиться с капризной бабушкой, у которой все болит.
На душе у меня начали скрести кошки. Я вспомнил о своих родителях. Все, что я делал последнее время в их отношении, все только назло им.
– И кто, в таком случае, за ними ухаживает?
– В основном, социальные работники. Контролируют, чтобы у них были еда, вода и отопление, а разговариваем с ними мы, люди, приближенные к церкви. Общаться со стариками непросто. Они всегда рассказывают одно и то же, вспоминают свою жизнь, тяжелые послевоенные годы. Все это вызывает неудовольствие и раздражение, зато очень хорошо смиряет. Общаться с ними мне помогает молитва.
– Когда учился в Оксфорде, нам рассказывали, что у священников, спасателей, врачей и психологов бывает викарная травма, когда людей этих профессий травмируют чужие эмоции. Действительно бывает такое?
– Да. Когда много слушаешь о переживаниях других людей, о их бедах, о несправедливостях, о равнодушии близких, о человеческой жестокости, да, это, конечно, приносит душевную боль, потому что начинаешь сопереживать, вовлекаешься во все это. После таких бесед лично у меня поднимается тревога, неизвестно откуда берутся бессонница, печаль, раздражительность. Все, чего мне хочется, это побыть одному, помолиться, успокоиться. С чужими эмоциями надо обращаться очень аккуратно, не слишком много впускать в себя, так сказать. Не погружаться с головой в рассказы других людей, иначе самому станет плохо. Нельзя до изнеможения спасать других. Во всем нужна мера.
– Старики, наверное, ругают детей за равнодушие?
– Нет. Они просто умирают, потому что никому не нужны. Устают жить.
Он завязал последний пакет и уложил в огромную картонную коробку.
– Что теперь?
– Пойдем воздухом подышим. Посмотри, какой сегодня прекрасный солнечный день. Живи и радуйся.
Владимир чистил снег на территории скита, а я разглядывал сугробы, на которых тянулись мелкие следы не то мышей, не то птиц. Над широкими, заснеженными полями и полуразрушенной церковью без куполов стояла невозмутимая, звенящая тишина. Гроздья одинокой рябины на голом дереве, что росло возле дома батюшки, были припорошены инеем и снегом. Здесь было так спокойно, что я облегченно выдохнул и подумал: какое здесь хорошее место для отдыха и лечения депрессии.
Послушник протянул руку в перчатке, и на нее села синица.