– Вкусно пахнет! – он уже хотел лизнуть ложку, но сестра сердито посмотрела на него.
– Нельзя! Забродит! Сейчас положу тебе в отдельную тарелку.
– Апчхи! – это я подал голос, и брат с сестрой на меня обернулись.
– Простыл что ли? – Владимир нахмурился. – Я ж тебе говорю, что носки надо подлиннее надевать, чтобы ноги не мерзли. А у тебя щиколотки все время голые. Ты ведь в Сибири!
– Зато модный, – усмехнулась Вита. – Сейчас я ему заварю липовый цвет на воде из скважины при храме. Сразу все пройдёт.
– Продуло на сборе моркови, – пробубнил я недовольно.
Рыжая убрала в шкаф электросушилку и пошла к огромной фляге набирать в чайник воду, взятую из монастырской скважины. Тем временем у Владимира зазвонил телефон.
– Да, отец Серафим, слушаю… Ага… – он снова нахмурился и посмотрел на часы. – Так поздно? Ну, хорошо. Сейчас приду.
Он засунул телефон в карман подрясника и, предупредив нас, что вернётся через полчаса, исчез за воротами коттеджа.
После того, как я заступился за бизнес, Вита, кажется, больше не стеснялась меня, продолжала заниматься домашними делами. На ее кухне была невероятно гармоничная атмосфера: на плите закипал чайник, на лежанке сопел Гера, под ее руками булькал джем, перекочевывая из большой кастрюли в пузатые баночки. Просто посидеть здесь было особым видом психотерапии.
– Я бы на твоем месте брал деньги за посещение этой волшебной кухни.
Она улыбнулась!
И я снова почувствовал симпатию к этой уютной девушке, ощутил щемящую нежность, на сердце стало тепло.
– Хочешь, я куплю тебе оборудование для сыроварни? – выпалил я.
– Нет, не хочу, – спокойно сказала она, колдуя над банками.
– Почему?
– Мне это не принесет радости.
– Как это? – я нахмурился.
– Если что-то достается очень легко, ты потом это не ценишь. Но то, что ты заслужил сам, вкладывая огромные силы, то, чего ты ждешь так долго и с предвкушением, – ценишь потом невероятно высоко и испытываешь настоящую радость от этого. Я попробую сама накопить или грамотно составлю документы и найду хорошего инвестора. Иначе буду чувствовать себя обязанной, это будет лишать меня сил.
Так и думал, что она откажется.
– Странная ты… Ладно. Но если передумаешь, мое предложение останется в силе.
Она отрицательно покачала головой, взяла со стола пустую, перемазанную остатками джема кастрюлю и понесла ее к посудомоечной машине. Рыжие косы были прикрыты белой косынкой. Я вспомнил, как на одной из служб видел на какой-то прихожанке красивый шелковый платок. Он переливался золотистыми и зелеными оттенками под лучом, пробившимся сквозь маленькое круглое окошечко в стене храма. Служба кончилась, и женщина ушла. Но цвета и оттенки врезались в мою память. И вдруг меня осенила мысль, какой подарок сделать Виталине. Раньше я никогда не ухаживал за девушками, не добивался их, потому что они сами липли ко мне, и давали все, что я хотел. Но Вита – не такая. Ей, кажется, вообще никто не нужен. А такой как я – и подавно. Тем не менее, хотелось сделать ей какой-нибудь подарок, хотя бы по-дружески.
Нарисую что-нибудь на шелке… Будет красивый платок. Если слепой пианист смог добиться оглушающего успеха, несмотря на свой недуг, то и я тоже что-нибудь смогу!
Тут же вспомнил, как он виртуозно играл. Покусывая губу, я размышлял о том, что он наверняка приложил немало усилий, чтобы достичь такого мастерства. В душе зародилась надежда, что я еще на что-то способен. Хотя пока не представлял, как справлюсь с этой задачей. В раздумьях закрыл глаза и наслаждался тихими шорохами на кухне: тикали часы, шуршали мягкие тапочки по полу, кипяток заливал засушенные желтые цветы с ароматом меда. Все это умиротворяло. Мое дыхание замедлилось, я расслабился, голова перестала болеть.
Что-то зажужжало, и я в любопытстве приоткрыл глаза: Виталина измельчала корицу в кофемолке и едва заметно улыбалась, погрузившись в свои мысли и занимаясь любимым делом. Невыносимо захотелось каждый день видеть эту улыбку. Она добавила корицу в кастрюлю, перемешала джем деревянной ложкой, а потом достала из духовки новую порцию горячих маленьких баночек. Не знаю, зачем она их там запекала, но очень скоро в них отправилась новая порция рубинового джема. Я снова прикрыл глаза и вслушивался в тихое бренчание посуды. Аромат спелых ягод и сладких специй смешивался с запахом вечернего сада после дождя: окно на улицу было открыто; тихо возились собаки в клетках – их загнал Владимир, когда мы пришли.
Внезапно где-то вдалеке послышался мужской хохот. Он был такой громкий и неожиданный, будто молния с грохотом пронзила тучу.
Что-то металлическое упало на пол, громко звякнув о кафель.
Я распахнул глаза. Лужица горячего джема стекала на коричневые квадраты напольного покрытия с поварешки. И тогда я посмотрел на Виту.
Она стояла бледная и испуганная, прижавшись спиной к столешнице и вцепившись в нее руками. Ее грудь быстро вздымалась. Виту охватила паника!
Хохот и мужские голоса снова раздались где-то недалеко от ее дома и быстро затихли.
Ее всю трясло. Пес, взглянув на хозяйку, тут же подскочил и начал лаять. Я не понял, что вообще происходит. Она все еще прерывисто дышала, глаза расширились, в них был какой-то животный страх. Рыжая смотрела в одну точку и была в настоящем ужасе.
– Вита, что с тобой? – сказал я тихо. – Ты что приведение увидела?
Вместо этого она обратилась к питбулю:
– Гера… Мне страшно!
Пес начал носиться по первому этажу дома, громко лаять и рычать, выискивая источник опасности, какого-нибудь нападающего. Но в доме никого не было. И все же Вита так и стояла белая и потерянная, оцепенев, глядя в одну точку перед собой. На лбу появилась испарина.
– Чего ты боишься? – растерялся я.
Она была будто не здесь, однако ответила.
– Что… что сейчас сойду с ума.
Я судорожно думал, что могло случиться и что могло бы ее сейчас быстро успокоить? Но потом понял, что с ней: видел однажды подобное. То же самое периодически происходило с моим одногруппником, над которым в детстве издевался отчим.