– Гипотетически все же могу. Мозги же у меня не пострадали, – возразил я, он же только в сердцах махнул на меня рукой и вылетел из комнаты.
Я взглянул на мать, которая сидела на бежевом диване и смотрела в одну точку.
– Мам?
Она подняла красные, опухшие от слез глаза.
– Какой позор! – шептала она, её нос тоже был бордовый от рыданий. – Мой сын – инвалид. Поверить не могу! Ты всегда был таким красивым! Твои рекламные контракты, обложки в журналах, фотосьемки в Европе, подиумы люксовых брендов… Все это было открыто для тебя. И теперь этого больше никогда не будет! С каждым годом ты будешь только слабеть… – она начала всхлипывать. – Из-за обездвиженности руки и ноги станут, как плеточки, уже через пару лет. Как теперь нам появляться в обществе? Что обо мне подумают люди? Все будут спрашивать о тебе. Что я должна им ответить? А? Мы же всегда были идеальной семьей, Матвей! Примером для всех… Нас теперь просто перестанут уважать! Обвинят в том, что не справились с воспитанием ребенка. Вот так. И ты теперь не завидный жених и, скорее всего, обречен на одиночество. Почему же ты был таким неаккуратным?!
– Все сказала?! А теперь уходи… – я прикрыл глаза, а потом заорал. – Не хочу вас видеть обоих! Идите к черту со своей заботой!
Когда комната опустела, я нажал подбородком кнопку вызова персонала на пульте, что лежал на подушке, и приказал принести мне выпить…
– Чем займетесь с Матвеем? – спросил отец Серафим у Владимира, возвращая меня в реальность из прошлого.
– Если поручений больше не будет, то пойдем на ночную рыбалку.
– Сходите, развейтесь, – кивнул отец Серафим. – Но не опаздывайте на утреннюю службу!
– Вернемся вовремя!
Батюшка кивнул, дав понять, что ужин окончен. Два мужчины в ветхих серых рубахах и потертых до грязного блеска черных штанах собрали со стола тарелки и унесли в другую комнату, чтобы помыть в тазу. С остальными отец Серафим продолжил вести размеренные беседы, отвечал на их вопросы. Мы же с Владимиром выбрались на улицу и направились к амбару, где у него был приготовлен рюкзак с привязанной к нему свернутой палаткой. Солнце садилось и расцвечивало полуразрушенный храм, часовню и траву в маслянисто-персиковые оттенки.
Владимир прихватил из домика отца Серафима простенькую гитару, а потом вытащил из амбара удочку и котелок.
Когда мы дошли до Тобола, под закатными розовыми лучами на поверхности реки лопались пузырьки: в темных торфяных водах резвилась мелкая рыбешка. Владимиру уж точно улыбнется сегодня удача… Пока я любовался бликами воды и прислушивался к лесным звукам, он разводил костерок на песчаном берегу.
– В детстве мы с Витой любили спускать на воду лёгкие бумажные или берестяные кораблики. Волны подхватывали лодочки, и они неслись все дальше и дальше. Мы загадывали желания и верили, что они будут донесены до кого надо и исполнены… Дети.
– Вы с ней совсем не похожи.
– Ну да. Ведь у нас мама – одна, а отцы – разные. Мой ушел из семьи, когда мне было два года, а потом мама вышла за другого, и родилась Вита. Ее отец, кстати, умер не так давно. Он работал на зерновом току, упал в резервуар с пшеницей и задохнулся.
– Оу… А мать где?
– Живет в соседней деревне, на пенсии уже.
На берегу кто-то соорудил простенький деревянный столик и две лавки с обеих сторон. Там Владимир и разложил пожитки, а потом взялся руками за удилище и погрузился в созерцание речной ряби и маленького поплавка из пластмасски и гусиного пера. Звуки природы стали будто громче: плеск воды, шум ветра в липах и соснах на высоком берегу, песни незнакомых мне птиц.
Прошло не так много времени, как у Владимира заклевало. Раз! И он выхватил из воды трепещущую серую рыбину, похожую своим зубчатым хребтом на маленького дракона с длинным носом. Она билась о песчаный берег и блестела под лучами малинового вечернего солнца.
– Ты посмотри! Это же стерлядь! Вот повезло! А я сначала подумал, что лобарик[5 - Лобарь – (регионально разговорное – Тюменская обл., рыбацкий жаргон) – мелкий осётр с тупым лбом.], не рассмотрел сразу в сумерках… Так странно! Она обычно только в закидушку попадается, а здесь на удочку клюнула. Надо же!
Он ополоснул бьющуюся рыбину из бутылки и уложил на сколоченный на скорую руку стол. Уверенным движением отрубил ей голову, вырезал внутренности, а тушу разделал на равные куски.
– Хочешь попробовать?
– Сырую? – лицо мне было еще подвластно, поэтому Владимир, скорее всего, прочитал на нем отвращение, отчего рассмеялся.
– Конечно! Это же настоящий сибирский деликатес!
Он вгрызся в кусок, будто варвар, и по его губам и подбородку размазалась кровь.
– Ммм! – глаза послушника блаженно закатились. – Только в этих местах водится такая стерлядь – с желтым жиром. Лучше, конечно, есть строганину – замороженную рыбу. С солью и перцем. Но в походных условиях можно и так, – он продолжал пережевывать филе с видом знатока. – Так что, надумал?
Я посомневался какое-то время, но потом все же кивнул.
– Давай. Хуже, чем сейчас, мне все равно уже не будет.
Он поднес к моему рту солоноватый от крови кусок. Я откусил мягкое серое мясо, похожее на желе, и… это оказалось действительно очень вкусно.
– Неплохо.
Рыба была не очень большая, поэтому мы расправились с ней довольно быстро. Остальное – голову, хвост, плавники, брюхо, кожу и колючий хребет – Владимир бережно собрал и положил в котелок. Чуть позже добавил туда пару ершей, что попались на удочку, налил воды, которую мы набрали в скважине возле храма, и подвесил обугленную посудину над костром.
– Это будет царская уха! – пообещал мне послушник, разрезая картофелину прямо в руке.
Его азарт и хорошее настроение передалось и мне. Я и не заметил, как начал смеяться и шутить вместе с ним. Зачарованно наблюдал за тем, как он вытаскивает из воды одну щуку за другой. Извивавшиеся на песке речные хищницы удивленно пучили глаза и раскрывали зубастые пасти, а потом летели в пластиковое ведро. Стерлядь больше не попадалась. Да и ловить ее было, оказывается, нельзя – исчезающий вид.